Мысль об этой живой, молодой, животной непосредственной отстраненности постоянно преследовала Джеральда и наполняла его горьким скептицизмом.
Такие серьезные и важные идеи в устах Биркина часто – ох, как часто – звучали лживо и лицемерно.
А в голове Биркина царили совсем иные мысли.
Внезапно перед ним встал еще один вопрос – вопрос о возможности любви и вечного союза между двумя мужчинами.
Такой союз был действительно необходим ему – всю свою жизнь он ощущал потребность в такой чистой и полной любви к мужчине.
Да, он всегда любил Джеральда, но в то же время всегда отрицал это.
Он лежал в постели и размышлял, а его друг сидел рядом, захваченный собственными мыслями.
– Знаешь, рыцари в Древней Германии имели обыкновение заключать «кровное братство», – сказал он Джеральду с совершенно новым радостным блеском в глазах.
– Это когда они делали на руках надрезы и прикладывали их друг к другу, чтобы кровь одного проникла в жилы другого? – спросил Джеральд.
– Да – и клялись быть верными друг другу, быть братьями по крови в течение всей жизни.
Мы должны так сделать.
Только без ран, это уже пережиток прошлого.
Но мы с тобой должны поклясться любить друг друга – любить безоговорочно, глубоко и полно, не отступая назад.
Он взглянул на Джеральда ясным взглядом, в которых только что обретенная мысль зажгла счастливое выражение.
Джеральд зачарованно смотрел на своего друга, и этот сковывающий, совершенно гипнотический интерес сразу же зародил в его сердце недоверие, желание разорвать эти оковы и ненависть к самому феномену притяжения.
– Когда-нибудь мы поклянемся друг другу в верности, хорошо? – попросил Биркин. – Мы поклянемся поддерживать друг друга, поклянемся в полной, несокрушимой верности, отдавать себя другому – и не делать ни шагу назад.
Биркин очень усердно подбирал слова, пытаясь выразить свои мысли.
Но Джеральд его почти не слушал.
Его лицо сияло какой-то светлой радостью.
Он радовался, но сохранял свою внешнюю невозмутимость.
Он не позволял чувствам вырваться на поверхность.
– Ну что, поклянемся друг другу в верности когда-нибудь? – спросил Биркин, протягивая Джеральду руку.
А Джеральд чуть коснулся протянутой ему изящной, теплой руки, как будто он боялся и не решался на крепкое пожатие.
– Пока, пожалуй, не стоит, я хочу во всем этом получше разобраться, – извиняющимся тоном произнес он.
Биркин наблюдал за ним.
В его сердце закралось легкое разочарование и даже какое-то презрение.
– Ладно, – сказал он. – Но попозже ты должен сказать мне о своем решении.
Ты понял, о чем я говорю?
Никакой слезливой чувствительности.
Только обезличенный союз, в котором партнеры сохраняют свою свободу.
Они замолчали.
Биркин не сводил глаз с Джеральда.
Сейчас он видел не физическое существо, не животное, которым обычно был для него Джеральд и которое обычно так нравилось ему, а именно человека – совершенного и в то же время ограниченного своим предназначением, приговоренного к определенной участи.
Биркин после таких страстных столкновений с Джеральдом всегда начинал чувствовать в своем друге эту обреченность, некую гибельную половинчатость, которую сам он считал целостностью – и из-за этого на него накатывало презрение или даже скука.
Но самую сильную неприязнь в Биркине порождало желание его друга держаться своих оков.
Джеральд всегда оставался самим собой, настоящая беззаботная веселость была ему неведома.
У него был свой пунктик, нечто вроде мономании.
На какое-то время в комнате воцарилось молчание.
Потом Биркин, выждав, пока рассеется напряжение, возникшее между ними в результате их спора, сказал легким голосом:
– Почему бы не подыскать для Винифред хорошую гувернантку – кого-нибудь совершенно необычного?
– Гермиона Роддис предложила пригласить Гудрун, чтобы она научила девочку рисовать и лепить из глины.
Ты ведь знаешь, как хорошо у Винни идут дела с пластилином.
Гермиона утверждает, что у нее есть художественный талант.
Джеральд говорил обычным легкомысленно-оживленным голосом, словно ничего необычного не произошло.
Но то, как держался Биркин, свидетельствовало, что он-то ничего не забыл.
– Неужели!
Я и не знал.
Если Гудрун согласится учить ее, это будет замечательно – лучше и быть не может – если у Винифред есть талант.
Потому что у Гудрун он точно есть.
А каждый талантливый художник может спасти художника в другом человеке.