Но это уже был исторический факт, который для него уже не имел никакого значения.
Ему приходилось напрягать силы, чтобы вспомнить, кем они ему приходятся.
Даже его жена почти не существовала для него.
Она была сродни черной мгле, сродни терзающей его боли.
По какому-то странному совпадению темнота, в которой обитала его боль, и мрак, в котором находилась его жена, были для него едины.
Его мысли и представления лишились четких очертаний и слились воедино, и теперь его жена и поглотившая его боль объединились против него в одну темную силу, с которой он не осмеливался встретиться лицом к лицу.
Он не решался вытащить на свет зверя, притаившегося в его душе.
Он знал только, что существовала некая тьма и в ней обитало некое существо, время от времени выбиравшееся наружу и питавшееся его плотью.
Но он не осмеливался проникнуть туда и вытянуть гадину наружу.
Он предпочитал не замечать ее существования.
Только в его расплывчатых мыслях эта тварь представала то в облике жены, разрушительницы, то в виде боли, разрушения, в виде мрака, у которого было два лица.
Жену он видел редко.
Она все время проводила в своей комнате.
Только изредка она спускалась, вытянув голову, и своим тихим ровным голосом интересовалась, как он себя чувствует.
И он отвечал ей в своей привычной манере, устоявшейся за долгие тридцать лет:
«Думаю, что все так же, дорогая».
Но даже прикрываясь этой привычкой, он не переставал бояться ее.
Всю жизнь он был верен своим убеждением, не отступая от них ни на шаг.
И теперь он умрет, не сломавшись, не открыв самому себе, какие чувства он испытывает к ней в действительности.
Всю жизнь он говорил:
«Бедная Кристиана, у нее такой суровый нрав».
С непреклонной волей он придерживался этого мнения, он заменил свою враждебность жалостью, и жалость стала ему и защитой, и оружием, которое ни разу не подвело.
В душе он существовал ею, ведь она была такой яростной и беспокойной.
Но сейчас эта жалость, как и нить жизни, истончилась и ее место заполнил страх, почти ужас.
Однако он умрет до того, как расколется броня его жалости, подобно тому как погибает насекомое, когда его панцирь трескается.
Только это и придавало ему силы.
Остальные будут продолжать жить и узнают, как это – жить умирая, что представляет из себя этот ввергающий человека в пучины отчаяния процесс.
Остальные да, но только не он.
Он не позволит смерти восторжествовать над ним.
Он так упорно следовал своим убеждениям, он отдавал делу любви и заботы о ближнем всего себя.
Возможно, этого ближнего он любил гораздо больше самого себя – то есть ушел гораздо дальше, чем предписывала заповедь.
Но этот огонь – забота о благе людей – постоянно горел в его сердце, помогая ему преодолевать все невзгоды.
Он был крупным работодателем, он владел множеством шахт.
Но мысль о том, что во Христе он был един со своими рабочими, никогда не покидала его.
Нет, он даже чувствовал себя ниже их, поскольку они через свою бедность и труд гораздо ближе него стояли к Богу.
В душе он всегда верил, что именно его рабочие, его шахтеры держали в своих руках ключ к спасению.
Чтобы стать ближе к Богу, он должен стать ближе к своим шахтерам, его жизнь должна быть сосредоточена вокруг них.
Неосознанно он считал их своим кумиром, воплощением свого божества.
Через них он поклонялся высшему, величайшему, сострадающему божеству человечества.
И все это время, подобно одному из ужаснейших демонов ада, его жена противостояла ему.
Эта странная, похожая на хищную птицу женщина, обладающая чарующей красотой и холодностью ястреба, сначала, как пернатая узница, билась грудью о прутья его филантропии, но вскоре уже перестала трепыхать крыльями.
Мир и обстоятельства были против нее и сделали ее клетку нерушимой; она не могла победить собственного мужа и он посадил ее в клетку.
И поскольку она стала его пленницей, его страсть к ней всегда оставалась смертельно острой.
Он всегда любил ее, любил до безумия.
В ее клетке ей ни в чем не отказывали, ей было позволено абсолютно все.
Но она почти потеряла рассудок.
Ей, женщине дикого нрава, женщине самолюбивой, было невыносимо видеть, как унижался ее муж, относящийся ко всем и каждому с мягкостью и любезной добротой.
Бедняки не могли ее обмануть.
Она знала, что клянчить и плакаться приходят только самые гнусные из них; большинство, к счастью для него, были слишком гордыми, чтобы что-то просить, и слишком независимыми, чтобы идти с протянутой рукой.
Однако скулящие, паразитирующие, омерзительные человеческие существа, приползавшие на коленях за подачками и сосущие теплую кровь народа подобно вшам, были и в Бельдовере.