А остальное имеет вспомогательное значение, каждый в своем роде.
Разразились забастовки, вотморский надшахтный копер горел.
Эта шахта была расположена в самой дальней части района, вблизи лесов.
Были введены войска.
В тот роковой день из окон Шортландса можно было видеть языки пламени, – неподалеку полыхал пожар, и маленький шахтерский поезд с вагонами для рабочих, в которых те ездили в отдаленный Вотмор, пересекал долину, полный солдат, забитый красными мундирами.
Затем раздались отдаленные выстрелы и пришло сообщение, что толпа рассеяна, один человек застрелен, огонь потушен.
Джеральд, который тогда еще был мальчиком, был полон дикого возбуждения и восторга.
Ему хотелось вместе с солдатами стрелять в рабочих.
Но ему не разрешалось выходить за ворота.
У ворот были выставлены часовые с оружием.
Джеральд в восхищении стоял рядом, а группы насмешливых шахтеров прохаживались взад-вперед по переулку, крича и насмехаясь:
– Эй ты, который и шахтерской пятки не стоишь, давай-ка пульни из своей пушки!
Стены и заборы были исписаны бранными словами, слуги покидали дом.
И все это время Томас Крич надрывал свое сердце, отдавая на благие цели сотни фунтов.
Повсюду была бесплатная еда, целые горы бесплатной еды.
Любой получал хлеб, стоило только попросить, а буханка стоила только три полпенса.
Каждый день где-нибудь раздавали бесплатный чай и дети никогда не получали столько вкусностей.
Днем по пятницам в школу приносили огромные корзинки с булочками и пирогами, а также огромные фляги с молоком и школьники получали все, что хотели.
Некоторые объедались пирогов и молока до тошноты.
А затем все подошло к концу, и рабочие вернулись к работе.
Но как прежде уже не стало.
Была создана новая обстановка, воцарилась новая идея.
Даже у машины все части должны быть равными.
Ни одна часть не должна была подчиняться другой – все должны быть равны.
Появился инстинкт хаоса.
Волшебное равенство – это абстрактное понятие, а обладание или создание – это процессы.
По своему предназначению и во время процессов один человек по необходимости подчиняется другому.
Это закон бытия.
Но теперь воцарилось желание хаоса и идея механического равенства стала оружием разрушения, которая должна была претворить в жизнь волю человека, желание хаоса.
Во время стачки Джеральд был мальчиком, но он жаждал быть мужчиной, чтобы бороться с шахтерами.
Отец, однако, попал в ловушку между двумя половинчатыми истинами и надломился.
Он хотел быть истым христианином, одним целым, единым со всеми остальными людьми.
Он даже хотел раздать все, что имел, бедным.
Однако он был большим сторонником промышленности и прекрасно знал, что он должен оставить при себе все, что имеет, и сохранить свою власть.
Это была для него высшая необходимость, как и желание раздать все, что он имел, – и даже более высшая, поскольку именно исходя из нее он и действовал.
И потому что он не основывал свои действия на другом идеале, он довлел над ним. Мистер Крич умирал от разочарования, потому что ему приходилось отступать от него.
Ему хотелось быть добрым, любящим, жертвенным, благодетельным отцом.
А шахтеры кричали ему о его тысячах дохода в год.
Их нельзя было ввести в заблуждение.
Когда Джеральд вырос, усвоив общепринятый уклад жизни, он изменил эту ситуацию.
Плевать ему было на равенство.
Вся эта христианская болтовня о любви и самопожертвовании была настоящим старьем.
Он знал, что положение и власть были именно тем, что нужно этому миру, и бесполезно спорить об этом.
Они были именно тем, что нужно, по той простой причине, что они являлись функциональной необходимостью.
Они не были началом и концом всего.
Все было как в механизме.
Так случилось, что он сам оказался центральной, контролирующей деталью, а массы рабочих были деталями, которые в разной степени контролировались.
Это было так, потому что так повелось.
И стоит ли так суетиться только потому, что центральный рычаг приводит в движение сотню внешних колес или потому что вся вселенная вращается вокруг солнца?
В конце концов, глупо говорить, что Луна и Земля, Сатурн, Юпитер и Венера имеют такое же право находиться в центре вселенной, отделившись друг от друга, как солнце.