– Да, – ответила Гудрун.
Винифред по-другому взглянула на нее.
Она была готова принять Гудрун в качестве очередной служанки.
Теперь же она поняла, что им предстоит общаться так, как общаются друзья.
Она была рада этому.
Вокруг нее было столько людей, с которыми общение на равных не представлялось возможным, но которых она терпела с неизменной приветливостью.
Гудрун была совершенно спокойной.
И для нее все это было очень важным.
Новая возможность казалась ей занятной.
Винифред была замкнутой, скептично настроенной девочкой, она никогда бы не одарила человека своей привязанностью.
Гудрун она понравилась и даже заинтриговала.
Первая встреча прошла унизительно неуклюже.
Ни Винифред, ни ее наставница не знали, как вести светскую беседу.
Однако вскоре они встретились в ином, сказочном мире.
Винифред не замечала людей, если они, в отличие от нее самой, были серьезными и скованными.
Она не воспринимала ничего, что выходило за пределы мира развлечений; самыми главными людьми в ее жизни были ее четвероногие любимцы.
На них-то, по иронии судьбы, она и обрушивала свою любовь и привязанность.
Остальным же человеческим существам она просто подчинялась, подчинялась со скукой и легким безразличием.
Одним из ее любимцев был пекинес по кличке Лулу.
– Давай-ка нарисуем Лулу, – предложила Гудрун, – и посмотрим, получится ли у нас уловить его «лулуизм».
– Милый мой! – воскликнула Винифред, подбегая к собаке, которая с грустным созерцательным взглядом возлежала у камина, и целуя ее выступающий лобик. – Сокровище мое, будешь позировать?
Позволишь мамочке нарисовать свой портретик?
Затем она довольно хихикнула и, повернувшись к Гудрун, поторопила ее:
– Давайте скорее рисовать!
Они взяли карандаши и бумагу.
– Драгоценнейший мой, – восклицала Винифред, стискивая собаку в объятиях, – сиди смирно, пока мамочка рисует твой чудесный портретик.
Собака с печальным смирением подняла на девочку свои выпуклые глаза.
Винифред страстно расцеловала ее и сказала:
– Интересно, каким будет мой рисунок!
Скорее всего, кошмарным.
И она рисовала, хихикая про себя, и иногда только восклицала:
– О сокровище мое, какой же ты красавчик!
И, все также хихикая, она с каким-то кающимся видом подбегала обнять песика, словно чем-то неуловимо обижала его.
А он смиренно сидел, и на его темной бархатной мордочке виднелись отблески далеких веков.
Винифред рисовала медленно, в ее сосредоточенном взгляде мелькали злорадные искорки, она застыла на одном месте, свесив голову набок.
Казалось, она колдовала, выполняя какой-то магический ритуал.
Внезапно рисунок оказался законченным.
Она взглянула на собаку, затем на бумагу и воскликнула, с обидой за собаку и в то же время с каким-то дьявольским восторгом.
– Красавец мой, за что ж тебя так?!
Она подошла к собаке и сунула ей листок под самый нос.
Песик склонил голову в сторону, огорченный и смертельно обиженный, а она порывисто поцеловала его крутой бархатный лобик.
– Это ж Лулу, это же маленький Лулу!
Взгляни на свой портретик, малыш, взгляни на портретик, посмотри, как мамочка тебя нарисовала.
Она посмотрела на рисунок и хихикнула.
Затем, еше раз чмокнув пса, она поднялась на ноги и с серьезным видом подошла к Гудрун, протягивая ей листок.
На нем был в гротескной манере схематично изображен причудливый зверек, и в этой картинке было столько злорадства и комизма, что улыбка сама собой появилась на лице Гудрун.
А стоящая рядом Винифред довольно хихикнула:
– Он ведь совсем не похож, да?
Он намного красивее, чем это чудовище.
Он такой красавец – ммм, Лулу, мой сладкий.