– До чего же гадко! – воскликнула она, вспыхивая румянцем при виде такого неприглядного зрелища. – А у меня всего лишь безделица.
Она подняла руку и показала глубокую красную царапину на белой шелковистой плоти.
– Вот дьявол! – воскликнул он.
Но один только взгляд на эту красную полосу, пересекающую нежную, шелковистую руку, помог ему раскрыть глубинную сущность Гудрун.
Сейчас ему не хотелось прикасаться к ней.
Если бы ему было нужно дотронуться до нее, ему бы пришлось делать это через силу.
Казалось, эта длинная глубокая красная полоса прорезала его собственный мозг, растерзав на части его сознание и выпустив наружу красные волны потаенных желаний, непристойных желаний, о которых сознание не подразумевало и которых не могло себе вообразить.
– Он не очень сильно вас поранил? – сочувственно осведомился он.
– Вовсе нет, – воскликнула она.
А кролик, который сбился на траве в мягкий и неподвижный комок, точно решив притвориться цветком, внезапно пробудился к жизни.
Он вновь и вновь кругами носился по лужайке со скоростью выпущенной из ружья пули, словно пушистый метеорит, и им показалось, что этот круг, подобно тесному обручу, все сильнее и сильнее сжимался вокруг их мозга.
Они замерли в изумлении и на их лицах появились таинственные улыбки, словно они знали, что кролик повиновался какому-то странному заклинанию.
А он носился и носился кругами возле старых красных стен, как самый настоящий вихрь.
И тут совершенно внезапно он успокоился, пристроился в травке и задумался, шевеля носом, который очень походил на раскачивающийся на ветру кусочек меха.
Проведя несколько минут в размышлениях, пушистый шар с раскосыми черными глазами, то ли глядящими на людей, то ли нет, медленно заковылял вперед и быстрыми движениями, характерными для кроликов, принялся щипать траву.
– Он спятил, – сказала Гудрун. – Он определенно спятил.
Джеральд рассмеялся.
– Вопрос в том, – сказал он, – какой смысл скрыт в слове «спятить».
Не думаю, что у него кроличье помешательство.
– Не думаете? – переспросила она.
– Нет.
Просто это значит быть кроликом.
На его лице появилась странная едва заметная двусмысленная улыбка.
Она взглянула на него, поняла ход его мыслей и осознала, что он был таким же посвященным, как и она.
Это ей не понравилось и на мгновение привело ее в замешательство.
– Слава Богу, мы не кролики, – сказала она высоким пронзительным голосом.
Улыбка на его лице стала еще шире.
– Не кролики? – спросил он, пристально смотря на нее.
Ее лицо тоже осветилось улыбкой, словно говоря, что понимает ход его непристойных мыслей.
– Нет, Джеральд, – сказала она твердо и медленно, почти по-мужски. – Мы больше, чем просто кролики, – и она посмотрела на него с обескураживающей беспечностью.
У него появилось ощущение, что она медленно, с непревзойденной тщательностью разорвала на куски его сердце.
Он отвернулся.
– Кушай, кушай, малыш! – мягко понукала кролика Винифред, подползая вперед, чтобы погладить его.
Он поскакал от нее прочь. – Мамочка тогда погладит твою шерстку, милый мой, раз ты такой загадочный…
Глава XIX Одержимый луной
После болезни Биркин на некоторое время отправился на юг Франции.
Он не писал и никто о нем ничего не знал.
Оставшись одна, Урсула чувствовала, что все валится у нее из рук.
В мире не осталось надежды.
Она казалась себе крошечной маленькой скалой, которую все сильнее и сильнее захлестывал поток пустоты. Она и только она одна оставалась реальной – как скала в волнах прибоя.
Остальное было пустотой.
Она была твердой и безразличной, и внутри ощущала одиночество.
Сейчас она не ощущала ничего, кроме презрительного, упорного равнодушия.
Весь мир погружался в серую трясину пустоты, она не была ни с чем связана, ни к чему не привязана.
Она презирала и чувствовала отвращение ко всему миру, ко всем людям.
Она любила только детей и животных: детей она любила страстно, и в то же время холодно.
Ей хотелось обнять их, защитить их, подарить им жизнь.
Но сама эта любовь, основанная на жалости и отчаянии только сковывала ее и причиняла ей боль.
Больше всего она любила животных, которые были одиночками и не любили общество, как и она сама.
Ей нравились лошади и коровы, пасущиеся на лугах.