Ты не любишь меня, знаешь ли.
Ты не хочешь служить мне.
Ты хочешь только самого себя.
Гневная дрожь сотрясла его тело, когда она повторила:
«Ты не хочешь служить мне».
Все райское блаженство в момент исчезло из него.
– Нет, – раздраженно сказал он, – я не хочу служить тебе, потому что служить-то нечему.
То, чему ты требуешь от меня служить, – пустота, абсолютная пустота.
Это даже не ты, это просто твоя женская суть.
А я и гроша ломаного не дам за твое женское эго – это тряпичная кукла.
– Ха! – насмешливо воскликнула она. – Вот как ты обо мне думаешь, да?
И ты еще имеешь наглость утверждать, что любишь меня.
Она отвернулась, чтобы уйти домой.
– Тебе нужно райское неведение, – сказала она, оборачиваясь к нему, сидящему наполовину в тени, снова. – Я знаю, что это означает, спасибо.
Ты хочешь, чтобы я была твоей собственностью, чтобы я не критиковала тебя или не имела собственного мнения.
Ты хочешь, чтобы я просто была твоей вещью!
Нет уж, благодарю покорно! Если тебе нужно именно это, то полно женщин, которые с радостью дадут тебе это.
Есть множество женщин, которые лягут на землю, чтобы ты прошел по ним – вот и иди к ним, если это то, что тебе нужно, иди к ним.
– Да, – сказал он, теряя от ярости дар речи. – Я хочу, чтобы ты забыла о своей самовлюбленной воле, своем испуганном эгоистическом отстаивании собственных прав, вот что мне нужно.
Я хочу, чтобы ты настолько полно доверяла себе, чтобы могла дать себе волю.
– Дать себе волю! – насмешливым эхом отозвалась она. – Я прекрасно могу дать себе волю, с легкостью.
Это ты не можешь дать себе волю, это ты цепляешься за себя, словно это и есть твое единственное сокровище. Ты – ты учитель воскресной школы, ты – ты проповедник.
Столько правды было в ее словах, что он остолбенел и перестал обращать на нее внимания.
– Я не имею в виду, что ты должна дать себе волю в дионисийском экстазе, – сказал он. – Я знаю, что ты сможешь.
Но экстаз мне ненавистен, дионисийский ли он или какой-нибудь другой.
Ты становишься похожим на белку в колесе.
Я не хочу, чтобы ты задумывалась о себе, я хочу, чтобы ты просто была рядом и забыла о себе, не настаивала ни на чем, а просто радовалась, была уверенной и равнодушной.
– А кто здесь настаивает? – насмешливо сказала она. – Кто не перестает настаивать?
Уж точно не я.
В ее голосе слышалась усталая, насмешливая раздраженность.
Он замолчал на какое-то время.
– Я знаю, – сказал он, – что пока каждый из нас настаивает в чем-то перед другим, мы полностью ошибаемся.
Но мы продолжаем и согласия нам не видать.
Они молча сидели на берегу под сенью деревьев.
Ночь вокруг них была светлой, они же сидели в темноте и едва сознавали, что происходит.
Постепенно ими овладела тишина и покой.
Она робко положила свою руку на его.
Их руки мягко и тихо сомкнулись в спокойствии.
– Ты правда любишь меня? – спросила она.
Он рассмеялся.
– Я называю эти слова твоим боевым кличем, – забавляясь, ответил он.
– Что? – воскликнула она, рассмешенная и по-настоящему удивляясь.
– Твоя настойчивость – твой боевой клич: «Брангвен, Брангвен» – старый воинственный клич.
Твой клич:
«Ты любишь меня?
Сложи оружие или умри».
– Нет, – умоляюще сказала она, – вовсе не так.
Вовсе не так.
Но я же должна знать, что ты любишь меня, разве не так?
– В таком случае знай и закончим на этом.