– Но ты ведь любишь меня?
– Да, люблю.
Я люблю тебя и знаю, что это навсегда.
А раз это навсегда, больше не стоит об этом говорить.
Она несколько мгновений помолчала, охваченная восторгом и сомнениями.
– Ты уверен? – спросила она, радостно прижимаясь к нему.
– Совершенно уверен – итак, закончим на этом – прими это и хватит об этом.
Она еще ближе придвинулась к нему.
– Хватит об этом? – счастливо пробормотала она.
– Хватит беспокоиться, – сказал он.
Она прильнула к нему.
Он прижал ее к себе и мягко, нежно поцеловал ее.
Он чувствовал такую умиротворенность и божественную свободу, просто обнимая и нежно целуя ее, лишенный всяких мыслей и желаний или воли, просто сидел неподвижно рядом с ней, чувствовал совершенное умиротворение и единение, в покое, который не было сном, а был сутью блаженства.
Удовлетворяться блаженством, без всяких желаний или настойчивости, вот это и был рай: сидеть рядом в счастливой неподвижности.
Она сидела, прижавшись к нему, очень долго, и он осыпал ее легкими поцелуями – ее волосы, лицо, уши, нежно, мягко, как падают капли росы.
Но его теплое дыхание на ушах вновь взволновало ее, зажгло древнее разрушительное пламя.
Она прижалась к нему и он почувствовал, что ее кровь изменяет свой состав, словно ртуть.
– Но мы же так и будем тихо сидеть, правда? – спросил он.
– Да, – ответила она, словно подчиняясь ему.
И она продолжала прижиматься к нему.
Но через какое-то время она отстранилась и взглянула на него.
– Мне нужно домой, – сказала она.
– Правда? Как жаль, – ответил он.
Она наклонилась вперед и подставила губы для поцелуя.
– Тебе и правда жаль? – улыбаясь, прошептала она.
– Да, – ответил он, – жаль, что нельзя так оставаться все время.
– Все время?
Правда? – пробормотала она, когда он целовал ее.
А затем проворковала, словно в ее горле булькала вода: – Поцелуй, поцелуй меня!
И она льнула к нему все сильнее и сильнее.
Он осыпал ее поцелуями.
Но и он знал, что ему нужно, у него тоже были желания.
Сейчас ему было нужно только это нежное единение, и больше ничего, никакой страсти.
Поэтому вскоре она отстранилась от него, надела шляпку и отправилась домой.
На следующий день, однако, он ощутил томление и желание.
Он подумал, что возможно, он был неправ.
Возможно, он был неправ, когда пришел к ней с представлениями о том, что ему нужно.
Было ли это лишь представлением или же это было преобразованное глубокое томление?
Если последнее, то как случилось, что он все время говорил о удовлетворении чувств?
Эти два понятия не очень-то между собой согласовываются.
Внезапно перед ним возникла проблема.
Она была простой, совершенно простой.
С одной стороны, он знал, что ему больше не нужно дальнейшее чувственное познание – ему требовалось что-то большее, более темное, чем может дать обыденная жизнь.
Он вспомнил африканские фетиши, которые он видел в квартире Халлидея.
Ему на ум пришла одна статуэтка – около двух футов в высоту, высокая, стройная, элегантная фигурка, привезенная из Западной Африки, выполненная из темного дерева, блестящая и гладкая.
Это была женщина с волосами, уложенными в высокую прическу в виде дынеобразного купола.
Он живо припомнил ее: из всех она нравилась ему больше всего.
У нее было длинное и изящное тело, лицо было поразительно крошечным, как у жука, на ее шее были ряды круглых тяжелых колец, словно витая колонна.
Он не мог не запомнить ее: ее удивительную элегантность, мелкие, как у жука, черты лица, великолепное длинное изящное тело на коротких уродливых ножках с сильно выдающимися ягодицами, неожиданно тяжелыми для таких стройных, длинных бедер.
Она знала то, чего не знал он.