– Зачем мне нужно что-то отвечать? – воскликнула она. – Это ваше личное дело, меня это никак не касается.
Зачем вы оба давите на меня?
– Давят на нее!
Давят на нее! – воскликнул ее отец в горьком злобном гневе. – Давить на тебя!
Да жаль, что нельзя так надавить на тебя, чтобы ты начала вести себя разумно и прилично!
Давят на нее! Ты за это ответишь, ты своевольная тварь!
Она замерла, стоя в центре комнаты, и ее лицо угрожающе сияло.
Она застыла в удовлетворенном противостоянии.
Биркин взглянул на нее.
Он тоже был зол.
– Никто на вас не давит, – сказал он очень мягким пугающим голосом.
– Нет, давит, – воскликнула она. – Вы вдвоем стремитесь меня во что-то втянуть.
– Это ваше заблужение, – иронично ответил он.
– Заблуждение! – воскликнул ее отец. – Упрямая дура, вот кто она.
Биркин поднялся с места и сказал:
– Хорошо, вернемся к этому через какое-то время.
И не говоря больше ни слова, он вышел из дома.
– Дура!
Дура! – кричал на нее отец с крайней горечью в голосе.
Она вышла из комнаты и поднялась наверх, что-то напевая себе под нос.
Но она трепетала всем телом, словно после какой-то ужасной схватки.
Из своего окна она видела, как Биркин идет вверх по дороге.
Он шел в таком состоянии праведного гнева, что она все время продолжала думать о нем.
Он был смешон, но она боялась его.
Ей казалось, что она избежала какой-то опасности.
Ее отец сидел внизу, обессиливший, униженный и разочарованный.
Казалось, после каждого беспочвенного столкновения с Урсулой, в него вселялись тысячи демонов.
Он ненавидел ее так, словно единственное, чем он жил, была эта крайняя ненависть к ней.
В его сердце был самый настоящий ад.
Но он вышел из себя, чтобы спастись.
Он знал, что должен поддаться отчаянию, смириться, позволить отчаянию охватить себя и покончить с этим.
На лице Урсулы появилось замкнутое выражение, она отгородила себя от всех них.
Ощутив на себе собственный удар, она стала жесткой и завершенной в себе, словно драгоценный камень.
Она была яркой и неуязвимой, совершенно свободной и счастливой, совершенно раскрепощенной в своем самообладании.
Ее отцу придется научиться не замечать ее блаженное забвение, иначе она каждый раз начнет сходить с ума.
Эта отчужденность от всего и вся настолько захватила ее, что чем бы она не занималась, в ее лице ни на миг не гас этот яркий свет.
И еще много дней она будет пребывать в таком состоянии, в этом ярком, неприкрытом состоянии чистой импульсивности, не замечая в сущности ничего, кроме самой себя, но всегда готовой снизойти до кого-то.
О, горько же приходилось мужчинам, находящимся рядом с ней, ее отец проклинал свое отцовство.
Но он должен научиться не замечать ее, не видеть.
Она совершенно не ослабляла своего противостояния, когда находилась в таком состоянии: такая яркая, светлая и привлекательная в своем крайнем противостоянии, такая чистая и в то же время ей никто не верил, и она никому не нравилась.
Выдавал ее голос, удивительно четкий и отталкивающий.
Только Гудрун находилась в согласии с ней.
Именно в такие моменты близость между сестрами была самой полной, их разумы словно сливались.
Они ощущали, что их связывают крепкие, неразрывные узы взаимопонимания, превосходящие все остальное.
И в эти дни остро ощущаемой разлуки и такой близости между двумя его дочерями, отца словно касалось дыхание смерти, как будто все его существо разрушалось.
Он был раздражителен до безумия, он не знал покоя, казалось, его дочери уничтожают его.
Перед ними он лишался дара речи и был бессилен.
Его заставляли вдыхать собственную смерть.
Он проклинал их в душе и желал только избавиться от них.
А они продолжали блистать своей легкой женской божественностью, которая была так приятна глазу.