На лице Гудрун появилась ироничная улыбка.
– Какой важной она себя ощущает! – улыбнулась Гудрун.
– Не правда ли? – воскликнула Урсула с ироничной гримаской. – Это самый настоящий летающий Ллойд Джордж!
– Верно!
Летающий Ллойд Джордж!
Вот кто это! – восторженно воскликнула Гудрун.
И в течение многих дней эти настырные, надоедливые птицы представлялись Урсуле в виде тучных, приземистых политиков, громко выкрикивающих что-то со своих мест, эдаких мелких людишек, стремящихся заставить услышать себя любой ценой.
Одно это вызывало в ней презрения.
Стайка овсянок внезапно выпорхнула перед ней на дорогу.
Они смотрели на нее с таким сверхъестественным невинным выражением, словно горящие желтые стрелы, выпущенные в воздух с какой-то неведомой целью, что она сказала себе:
«Нет, это все-таки несправедливо называть их маленькими Ллойд Джорджами.
Мы совершенно ничего о них не знаем, они для нас неведомая сила.
Несправедливо смотреть на них как на человеческих существ.
Они принадлежат к другому миру.
Какая же глупая вещь этот антропоморфизм!
Гудрун просто несносная гордячка, раз она решила, что может быть мерой всему, может сводить все к человеческим стандартам.
Руперт совершенно прав, человеческие существа, раскрашивающие вселенную своими портретами, просто скучны.
Слава Богу, вселенная не обладает человеческими качествами!».
Ей казалось оскорбительным считать этих птиц маленькими Ллойд-Джорджами, это, казалось, разрушает устои жизни.
Это было неискренне по отношению к малиновкам, это была клевета.
Однако она и сама это делала.
Но только под влиянием Гудрун: это было ее оправданием.
Итак, она отстранилась от Гудрун и от всего, что та олицетворяла, и вновь вернулась в своих мыслях к Биркину.
Она не видела его с момента, когда его предложение потерпело крах.
Ей и не хотелось, потому что она не хотела, чтобы он вновь обрушил на нее свое предложение.
Она знала, что имел в виду Биркин, когда просил ее выйти за него замуж; рассеянно, безмолвно она это знала.
Она понимала, что за любовь и что за отдача были ему нужны.
Но она вовсе не была уверена, что ей самой была нужна именно такая любовь.
Она вовсе не была уверена, что ей было нужно это взаимное единство.
Нет, ей нужна была невыразимая словами близость.
Она хотела получить его полностью, до конца, сделать его своим (о, не произнося ни слова!), стать близкой ему.
Выпить его до последней капли – как эликсир жизни.
Она делала великие обещания себе о том, что она готова согревать подошвы его ног между своих грудей подобно тому, как это делалось в той тошнотворной поэме Мередита.
Но только в том случае, если он, ее возлюбленный, будет полностью любить ее, полностью отрекшись от себя.
И интуитивно она понимала, что он никогда настолько не отречется от себя.
Он не верил в крайнее самоотречение.
Он открыто это заявил.
Это был его вызов.
За это она готовилась сражаться с ним.
Поскольку она верила в возможность полного подчинения любви.
Она верила, что любовь была во много раз сильнее человека.
Он же утверждал, что человек гораздо сильнее любви или любых отношений.
Для него яркая одинокая душа принимала любовь как одно из условий, условий своего собственного равновесного состояния.
Она же верила, что любовь была всем.
Человек должен был вырасти до нее.
Она должна высосать из него все соки.
Пусть он будет безоглядно принадлежать ей и она в ответ станет его смиренной рабыней – хочется ли ей того или нет.
Глава XX Битва
После неудавшегося предложения Биркин в слепой ярости поспешил прочь из Бельдовера.
Он чувствовал себя полным дураком, он понимал, что все произошедшее было самым настоящим фарсом.