Винифред регулярно навещала отца.
Каждое утро после завтрака она шла в его комнату, где его умывали и усаживали в кровати, и проводила с ним около получаса.
– Тебе лучше, папочка? – задавала она ему неизменный вопрос.
И он также неизменно отвечал:
– Да, мне кажется, что немного лучше, котенок.
Она любовно и заботливо брала его руку в свои.
И это мгновение было ему очень дорого.
В середине дня она прибегала снова и рассказывала ему про все произошедшее, а по вечерам, когда задвигались занавески и комната становилась уютной, она сидела у него очень долго.
Гудрун возвращалась домой, Винифред была в доме одна: больше всего ей нравилось находиться рядом с отцом.
Они болтали о пустяках, и он становился таким, как до болезни, когда он мог еще ходить.
Поэтому Винифред, с тонким умением избегать болезненных тем, свойственным лишь детям, вела себя так, как будто ничего серьезного не происходило.
Инстинктивно она не обращала на это внимания и была счастлива.
Однако в глубине души она понимала, что происходит, так, как это понимали взрослые – а возможно, даже и лучше.
Отец довольно умело поддерживал в ней эту иллюзию.
Но когда она уходила, он вновь попадал в объятия смерти.
Но он еще радовался этим светлым моментам, хотя по мере того, как иссякали его силы, ему все труднее и труднее было сосредоточиваться, и сиделке приходилось отсылать Винифред, чтобы не истощать его силы.
Он никогда не признавался себе, что скоро умрет.
Он знал, что так оно и будет, он понимал, что конец близок.
И однако не хотел себе в этом признаваться.
Эта мысль была ему крайне неприятна.
Его воля была несгибаемой.
Ему невыносимо было думать, что смерть все же одолеет его.
Для него смерти не существовало.
В то же время иногда ему ужасно хотелось кричать, выть и жаловаться.
Ему хотелось кричать на Джеральда до тех пор, пока у того не встали бы от страха дыбом волосы.
Джеральд инстинктивно чувствовал это и всеми силами пытался этого избежать.
Тлен смерти вызывал в нем слишком сильное отвращение.
Умирать следовало бы быстро, подобно римлянам, человек сам должен выбирать свою смерть, как выбирает он свою жизнь.
Оковы смерти, в которых погибал его отец, душили его, подобно тому, как душил Лаокоона и его сыновей огромный змей.
Великий змей заполучил отца, но вместе с ним в кольца чудовищной смерти попал и сын.
Джеральду всегда удавалось выстоять.
И странно, но для своего отца он был олицетворением силы.
Когда в последний раз умирающий позвал к себе Гудрун, смерть уже стояла в изголовье.
Однако ему требовалось, чтобы кто-нибудь был рядом, когда сознание вновь возвращалось к нему, он должен был хвататься за нити, связывавшие его с миром живых, иначе ему пришлось бы смириться с мыслью о близкой кончине.
К счастью, большую часть времени он находился в забытьи, был уже наполовину мертв.
В течение многих часов он смутно вспоминал прошлое, каким оно было, вновь переживал прожитое.
Но до самого конца бывали просветления, когда он понимал, что с ним происходит, чувствовал, что смерть уже совсем близко.
В эти мгновения он обращался за помощью во внешний мир, к тому, кто был рядом, так как признать смерть, которая уже почти забрала его к себе, означало умереть навсегда, без всякой надежды на возрождение.
Допустить такое он не мог!
Гудрун потрясло его лицо, его потемневшие глаза мертвеца, которые все еще сохраняли твердое и непобежденное выражение.
– Итак, – спросил он слабым голосом, – как у вас дела с Винифред?
– О, у нас все замечательно, – ответила Гудрун.
Разговор периодически прерывался, словно появляющиеся в ее голове мысли были маленькими соломинками, которые плавали в темном хаосе разрушающегося сознания почти мертвого человека и никак не давались в руки.
– Нравится вас ваша мастерская? – спросил он.
– Она просто восхитительна.
Более красивой и идеальной студии нельзя себе и представить, – ответила Гудрун.
Она ждала следующих слов.
– И вы считаете, что у Винифред есть задатки скульптора?
Удивительно, насколько пусто и безразлично прозвучали эти слова.
– Уверена, что есть.