Так же, как сейчас это делала Гермиона, предавая свое женское начало.
Гермиона походила на мужчин, она верила только в то, во что верили мужчины.
Она изменила своей женской сущности.
И будет ли Биркин благодарен ей, Урсуле, или же просто отбросит ее, как ненужную вешь?
– Да, – сказала Гермиона, когда они обе решились прервать свои размышления. – Это было бы неправильно – мне кажется, это был бы неверный шаг…
– Выйти за него замуж? – спросила Урсула.
– Да, – медленно протянула Гермиона. – По-моему, вам нужен другой мужчина – отважный, обладающий сильной волей… Гермиона вытянула руку и с экстатической силой сжала ее в кулак.
– Вам нужен мужчина, подобный героям ушедших веков – вы должны стоять за его спиной, когда он отправляется на войну, вы должны видеть его силу и слышать его клич… Вам нужен физически крепкий мужчина, с мужской волей, а не ранимое существо.
Она остановилась, словно пифия, выкрикнувшая свое пророчество, а затем устало и экзальтированно продолжила:
– Понимаете ли, Руперт совсем не такой, он другой.
У него хрупкое здоровье и хрупкое тело, о нем нужно постоянно, постоянно заботиться.
Он такой изменчивый и неуверенный в себе – и чтобы помочь ему, нужно обладать огромным терпением и знаниями.
А вы не кажетесь мне терпеливой женщиной.
Вам придется приготовиться страдать – причем очень много страдать.
Вы даже не представляете себе, сколько нужно вынести для того, чтобы сделать его счастливым.
Временами он живет очень напряженной духовной жизнью – слишком, слишком восхитительной.
Но после этого наступает срыв.
Вы не можете себе представить, что мне пришлось пережить рядом с ним!
Мы уже так давно вместе, я знаю его по-настоящему, я прекрасно знаю, что он из себя представляет.
И мне кажется, я должна вам это сказать: по-моему, ваш брак обернется катастрофой – для вас еще более ужасной, чем для него.
Гермиона забылась в своих горьких мыслях.
– Он такой неуверенный в себе, такой непостоянный – силы оставляют его, и наступает депрессия.
Даже не представляете себе, что такое эти его депрессии.
Невозможно описать, сколько боли они приносят.
Сначала он заверяет тебя в своей преданности и называет «любимая», но уже через некоторое время обрушивает на тебя свою ярость, пытаясь уничтожить.
Постоянство ему неведомо, и эти ужасающие, чудовищные срывы возникают у него постоянно.
Его настроение очень быстро меняется с хорошего на плохое и обратно – с плохого на хорошее.
И все остальное по сравнению с этим просто пустяки…
– Да, – с сочувствием сказала Урсула, – должно быть, вы настрадались.
Неземной свет засиял на лице Гермионы.
Она сжала кисть, как человек, на которого нашло прозрение.
– И нужно с готовностью отдаться этим страданиями, нужно быть готовой страдать ради него ежечасно и ежедневно, если вы хотите помочь ему, если он сможет хоть чему-нибудь сохранить верность…
– А я не хочу страдать ежедневно и ежечасно, – ответила Урсула. – Не хочу, я постыдилась бы так страдать.
Потому что быть несчастной очень унизительно.
Гермиона умолкла и долго не сводила с Урсулы пристального взгляда.
– Вы так считаете? – наконец, вымолвила она.
И этими словами Гермиона хотела показать собеседнице, как далеко той до нее.
Ведь страдания для Гермионы были самым главным в ее жизни, она отдавалась им с головой.
Но и она тоже верила в счастье.
– Да, – сказала она. – Человек непременно должен быть счастлив. Но как же тяжело дались ей эти слова!
– Да, – уже совершенно апатично произнесла Гермиона, – только по-моему, ваш брак обернется катастрофой, истинным бедствием, особенно, если вы слишком поспешно выйдете замуж.
Неужели нельзя быть вместе, не связывая себя узами брака?
Мне кажется, брак пагубно скажется на вас обоих.
Я говорю это скорее ради вашего блага – к тому же, меня беспокоит его здоровье…
– Разумеется, – сказала Урсула. – Сам факт брака не имеет для меня значения – для меня это неважно – это нужно ему.
– Это минутное настроение, – устало отрезала Гермиона с беспрекословным превосходством более опытной женщины.
Повисла пауза.
Затем Урсула нерешительно, но вызывающе бросила:
– Вы считаете, что я совершенно приземленная женщина, да?
– Вовсе нет, – ответила Гермиона, – вовсе нет!