Она родилась во Флоренции в моей корзинке для бумаг, в утро дня рождения Руперта.
Она стала ему подарком.
Принесли чай.
Биркин разливал его по чашкам.
Странно было видеть, насколько нерушимой была близость между ним и Гермионой.
Урсула почувствовала себя лишней.
Даже чайные чашки и старинное серебро протягивали ниточку от Гермионы к Биркину.
Казалось, они принадлежали прошедшему времени, ушедшему миру, в котором было место только для него и для нее и в котором она, Урсула, была чужой.
В их изысканной среде она была парвеню.
Ее традиции не были их традициями, их принципы не были ее принципами.
Но их традиции и принципы были упрочившимися, они были одобрены и обладали божьей благодатью.
Он и она, Гермиона и Биркин, были людьми одной и той же старой формации, одной и той же высохшей и закоснелой культуры.
А она, Урсула, была отступницей.
Именно так чувствовала она себя в их присутствии.
Гермиона налила в блюдце немного сливок.
Простота, с которой эта женщина распоряжалась вещами Биркина, выводила Урсулу из себя, обескураживала ее.
Это выглядело так, как будто все так и должно было быть, словно так предначертано судьбой.
Гермиона посадила кота себе на колени и поставила сливки перед ним.
Кот оперся передними лапами на стол и склонил свою изящную молодую мордочку к блюдцу.
– Seccuro che capisce italiano, – пропела Гермиона, – non l’avra dimenticato, la lingua della Mamma.
Она ухватила голову кота длинными, медлительными, белыми пальцами, подняла ее вверх, не позволяя ему пить, не выпуская его из своей власти.
Она всегда получала удовольствие, когда могла проявлять свою власть, – особенно над любым существом мужского пола.
Кот с видом скучающего мужчины снисходительно прищурился и облизнулся.
Гермиона издала короткий, гортанный смешок.
– Ecco, il bravo ragazzo, come e superbo, questo!
Эта спокойная и странная женщина с котом в руках выглядела очень живописно.
В ней была выразительность неподвижной статуи, в некотором смысле она была актрисой.
Кот отвернулся от нее, без всяких эмоций высвободился из ее хватки и начал пить, опустив нос в самые сливки, прекрасно удерживая равновесие и лакая со странным, едва слышным прихлюпиванием.
– Не стоит приучать его есть на столе, – сказал Биркин.
– Хорошо, – ответила Гермиона, не противореча ему.
Взглянув на кота, она заговорила своим прежним ироничным протяжным голосом.
– Ti imparano fare brutte cosi, brutte cose...
Она неспешно подняла голову Мино, подцепив указательным пальцем его белый подобородок.
Молодой кот огляделся вокруг с непревзойденным равнодушием, но не стал ни на что смотреть, опустил голову и начал умываться.
Гермиона вновь гортанно хмыкнула.
– Bel giovanotto, – сказала она.
Кот потянулся вперед и тронул изящной белой лапкой край блюдца.
Гермиона опустила его на пол с изящной медлительностью.
Эти выверенные, элегантные, осторожные движения напомнили Урсуле о Гудрун.
– No!
Non e permesso di mettere il zampino nel tondinetto.
Non piace al babbo.
Un signor gatto cosi selvatico!..
Она прижала пальцем мягкую кошачью лапку, а в ее голосе слышалась все та же насмешливая издевка.
Урсула потерпела поражение.
Сейчас ей хотелось только одного – уйти.
Все оказалось бессмысленным.
Гермиона ни за что не сдаст своих позиций, ее же надежды были призрачны и неосуществимы.
– Я пойду, – внезапно сказала она.
Биркин посмотрел на нее едва ли не с испугом – так он боялся ее гнева.