Она сделала это тайно, нежелая, чтобы он увидел, чтобы он не узнал, что ее палец был слишком большим для них.
Но он тем не менее увидел.
Он всегда все сидел, если ей этого не хотелось.
Это было еще одной его неприятной, настораживающой чертой.
Только кольцо с опалом с его тонкой металлической оправой подошло на ее безымянный палец.
А она была суеверной.
Нет, и так слишком многое предвещало дурное, она не примет от него это кольцо в знак обручения.
– Смотри, – сказала она, вытягивая руку, чуть согнутую и подрагивающую. – Остальные мне не подходят.
Он взглянул на мерцающий красный, мягкий камень на ее необычайно нежной коже.
– Да, – сказал он.
– Но ведь опалы же предвещают плохое? – жалобно заметила она.
– Ну да.
А я предпочитаю все, что пророчит неудачу.
Удача слишком вульгарна.
Кому нужно то, что принесет удача?
Мне – нет.
– Но почему? – рассмеялась она.
И, подталкиваемая желанием увидеть, как будут смотреться на ее руках другие кольца, она надела их на мизинец.
– Их можно расширить, – сказал он.
– Да, – с сомнением ответила она, и вздохнула.
Она понимала, что, принимая кольца, она обручалась с ним.
Однако, казалось, судьба была сильнее ее.
Она вновь взглянула на драгоценности.
Они казались ей очень красивыми, и дело было не в их красоте как украшений, ни в их стоимости, а потому, что это были крошечные осколки красоты.
– Я рада, что ты их купил, – сказала она, с некоторой неохотой, вытягивая руку и нежно кладя ее на его локоть.
Он едва заметно улыбнулся.
Ему хотелось привлечь ее к себе.
Но в глубине души он чувствовал равнодушие и безразличие.
Он знал, что она по-настоящему испытывает к нему страсть.
Но это не до конца занимало его.
Существовали глубины страсти, когда человек становился обезличенным и равнодушным, когда все эмоции пропадали.
В то время как Урсула все еще находилась на эмоциональном уровне, личном уровне, который всегда оставался чертовски личным.
Он овладел ей так, как никогда не овладевал собой.
Он овладел ей у самого истока ее мрака и стыда, словно демон, смеющийся над потоком волшебного порока, который был одним из источником ее существования – смеющийся, содрогающийся, впивающий, вбирающий ее всю до конца.
А что касается нее, когда она сможет отказаться от своего «я», чтобы принять его в самом водовороте смерти?
Сейчас она была совершенно счастлива.
Машина продолжала катиться, день был тихий и туманный.
Она разговаривала с оживленной заинтересованностью, анализируя людей и движущие ими мотивы – Гудрун, Джеральда.
Он рассеянно отвечал.
Его больше не интересовали личности и люди – все люди были разными, но сегодня они все были ограничены определенными рамками, говорил он; существовало только немногим больше двух идей, двух огромных потоков действий, которые порождали различные формы реакций.
Все эти реакции у различных людей были разными, но они следовали нескольким великим законам и по сути своей никакой разницы между ними не было.
Они действовали и противодействовали неосознанно согласно нескольким великим законам, и как только эти законы, эти великие принципы, становились известными, люди теряли свою мистическую загадочность.
По своей сути они все были одинаковыми, и разница между ними была только вариацией на заданную тему.
Никто из них не нарушал заданных условий.
Урсула была с этим не согласна – для нее люди все еще были неизведанной страной – но возможно не настолько, как она пыталась себя убедить.
Возможно, теперь она интересовалась ими только по инерции.
Возможно также, что ее интерес носил деструктивный характер, ее анализ был всего-навсего раздиранием на куски.
В ней было какое-то внутреннее пространство, где ей не было дела до людей и их отличительных черт, даже чтобы и разрушить их.
Казалось, на мгновение она затронула эту внутреннюю тишину, притихла и на мгновение обернулась с мыслями только о Биркине.
– Как чудесно было бы приехать домой, когда уже стемнеет! – сказала она. – Можно выпить чай попозже – ладно? Устроим «большой чай».