Разве это будет не чудесно?
– Я обещал поужинать в Шортландсе, – сказал он.
– Но это же неважно – можешь пойти завтра.
– Там будет Гермиона, – сказал он довольно напряженным голосом. – Через два дня она уезжает.
Мне кажется, я должен попрощаться с ней.
Я больше никогда ее не увижу.
Урсула отстранилась и закрылась от него в яростном молчании.
Он нахмурился и его глаза вновь начали мерцать гневным светом.
– Ты ведь не возражаешь, да? – раздраженно спросил он.
– Нет, мне все равно!
Какое мне до этого дела?
Почему это я должна возражать?
Ее тон был насмешливым и оскорбительным.
– Этот вопрос-то я себе и задаю, – сказал он, – почему ты должна возражать!
Но мне кажется, что ты все-таки возражаешь.
– Уверяю тебя, я нисколько не против, и совершенно не возражаю.
Иди туда, где твое место – вот и все, что я от тебя хочу.
– Какая же ты дура! – воскликнул он. – Только и твердишь: «Иди туда, где твое место».
Да между мной и Гермионой все кончено!
Она для тебя имеет большее значение, если уж на то пошло, чем для меня.
Ты можешь только восставать в чистейшей воды противодействии ей – а быть ее противоположностью значит быть ее двойником.
– Ах противоположностью! – воскликнула Урсула. – Знаю я твои уловки.
Ты не заставишь меня закрыть глаза своими изворотливыми фразами.
Твое место рядом с Гермионой и ее избитой комедией.
Ну а раз так, значит, так тому и быть.
Я тебя не виню.
Но в таком случае между нами не может ничего быть.
Он остановил машину, охваченный вспыхнувшим раздражением, и они возбужденно продолжили выяснять отношения прямо посередине проселка.
Их ссора дошла до критической точки, поэтому они даже не замечали всей нелепости своего положения.
– Если бы ты только не была такой дурой, если бы ты не была такой дурой, – с горьким отчаянием вскричал он, – то ты бы поняла, что можно оставаться приличным человеком, даже если ты и совершил ошибку.
Я ошибся в том, что все эти годы провел с Гермионой – это вело только к смерти.
Но, в конце концов, у человека может оставаться немного человеческого приличия.
Но нет, ты разрываешь мне душу своей ревностью при одном только упоминании имени Гермионы.
– Я ревную?!
Я – ревную?!
Ты ошибаешься, если так думаешь!
Я нисколечко не ревную к Гермионе, она для меня пустое место, так-то вот! – Урсула прищелкнула пальцами. – Нет, это ты все время лжешь!
Именно ты должен всегда к ней возвращаться, точно собака к своей рвоте.
Мне ненавистно, то, что олицетворяет собой Гермиона.
А олицетворяет она ложь, фальшь, смерть.
Но тебе это нужно, ты ничего не можешь с этим поделать, не можешь!
Ты все еще часть того старого, удушающего образа жизни – ну так и возвращайся к нему!
Но не приходи ко мне, я не имею с этим ничего общего.
И во власти напряженных и сильных чувств, она выскочила из машины и, бросившись к живой изгороди, начала бессознательно срывать розовомясые ягоды бересклета, часть из которых лопнула, обнажив оранжевые семена.
– Ну и дура же ты! – горько и как-то презрительно вскричал он.
– Да, дура.
Я – самая настоящая дура.
И благодарю за это Бога.
Я слишком большая дура, чтобы переварить твои умные мысли.
Слава Богу!