Отправляйся к своим женщинам – отправляйся, они как раз тебе подходят. Возле тебя всегда увивается несколько штук, и так будет всегда.
Иди же к своим духовным невестам – но тогда забудь про меня, потому что я, слава Богу, не такая.
Но тебя такое не удовлетворяет, да?
Твои духовные невесты не могут дать тебе то, что тебе нужно, они недостаточно заурядны и плотски для тебя, да?
Поэтому ты идешь ко мне, но держишь их за спиной!
Ты женишься на мне ради каждодневного использования.
Но ты оставишь за своей спиной достаточный запас своих духовных невест.
Знаю я твою грязную мелочную игру!
Внезапно ее охватило такое пламя, что она в бешенстве топнула ногой, и Биркин отшатнулся, испугавшись, что она может ударить и его.
– А я, я недостаточно интеллектуальна, я не настолько интеллектуальна, как эта Гермиона!
Она нахмурилась, а глаза горели, как у тигрицы.
– Так отправляйся к ней, вот что я тебе скажу, отправляйся к ней, иди.
Ха, она интеллектуальна, она!
Да она самая что ни на есть грязная материалистка. Это она-то интеллектуальна?
Да какое ей дело до этого, в чем ее интеллектуальность?
Что она такое?
Ее ярость, казалось, вырвалась из нее и опалила его лицо.
Он поежился.
– Я говорю тебе, что это грязь, еще раз грязь и ничего, кроме грязи.
И тебе нужна эта грязь, ты жить без нее не можешь.
Духовность!
Это ее-то насмешки, ее тщеславие и ее чудовищный материализм-то духовны?
Да она грязная баба, совершенно грязная, она истинная материалистка, это все так омерзительно.
Ради чего, в конце концов, она так старается, ради чего вся эта страсть к общественным проблемам, как ты ее называешь.
Общественное рвение – да какое у нее может быть рвение! Покажите мне его! Где оно?
Ей нужна мелочная минутная власть, ей нужна иллюзия, что она великая женщина, вот и все.
В душе же она не верит ни в Бога, ни в черта, она заурядна, как грязь.
Вот такова-то она в глубине души.
Все остальное – притворство. Но тебе это нравится.
Тебе нравится пустая духовность, ты ею питаешься.
А почему?
Да потому что под ней скрыта грязь.
Ты думаешь, я не знаю обо всей порочности твоих и ее сексуальных отношений? Знаю.
Вот эта-то порочность тебе и нужна, мерзкий ты лжец!
Так получи ее, получи!
Мерзкий лжец!
Она отвернулась и судорожно начала обрывать с изгороди ветки бересклета и вдевать их дрожащими пальцами в петлицу своего жакета.
Он сидел и молча наблюдал за ней.
В нем поднялась волна удивительной нежности, когда он увидел, как дрожат ее чувствительные пальцы: и в то же самое время он чувствовал гнев и отчуждение.
– Это унизительная сцена, – холодно сказал он.
– Да уж, действительно унизительная, – согласилась она. – Но унижает она больше меня, чем тебя.
– Поскольку ты сама решила унизить себя, – сказал он.
И вновь вспышка озарила ее лицо, а в глазах загорелся желтый огонь.
– Ты! – воскликнула она. – Ты!
Ты, любитель правды!
Ты, ревнитель чистоты!
Твоя правда и твоя чистота смердят!
Они воняют падалью, который ты питаешься, ты, питающийся отбросами пес, ты, пожиратель трупов.
Ты омерзителен, омерзителен и я хочу, чтобы ты об этом знал.
Твоя чистота, твоя непорочность, твоя доброта – да, спасибо, хватит с нас ее!