Ты всего-навсего омерзительная, страшная, как смерть, непристойная тварь, – вот кто ты, непристойная и извращенная тварь.
Ты и любовь!
Ты можешь хоть сто раз говорить, что любовь тебе не нужна.
Нет, тебе нужны ты сам, грязь и смерть – вот что тебе нужно.
Ты настолько извращен, ты питаешься смертью.
А затем…
– Там велосипедист, – сказал он, сжимаясь от ее громкого обличения.
Она взглянула на дорогу.
– Мне все равно! – воскликнула она, но, тем не менее, замолчала.
Велосипедист, проезжавший мимо и слышавший ссору и повышенные голоса, с любопытством взглянул на мужчину, потом на женщину и на стоящую машину.
– Здравствуйте, – бодро поприветствовал он их.
– Добрый день, – сухо отозвался Биркин.
Они молчали, пока мужчина не отъехал подальше.
Лицо Биркина просветлело.
Он знал, что по большей части она была права.
Она знала, что у него была извращенная натура – такая одухотворенная, с одной стороны, а с другой – до странности порочная.
Но разве она сама была лучше?
Разве кто-нибудь в этом мире был лучше?
– Все это, возможно, так и есть – ложь, зловоние и так далее, – сказал он. – Но духовная близость Гермионы немногим отвратительнее твоей эмоционально-ревнивой близости.
Но можно сохранять приличия – даже в общении с врагами: ради себя самого.
Гермиона мой враг – на всю жизнь.
Вот почему я должен ласково убрать ее со своей дороги.
– Ты!
Ты, твои враги и твои ласки!
Хорошенькое зрелище ты делаешь из себя.
Но это никого, кроме тебя не занимает.
Я ревную!
Да все, что я говорю, – ее голос наполнился яростью, – я говорю только потому, что это правда, понимаешь ли ты?! Потому что ты это ты, омерзительный и неискренний лжец, побеленный склеп.
Вот почему я так говорю.
А ты слушай это...
– …и будь благодарен, – добавил он с насмешливой гримасой.
– Да, – воскликнула она, – и если в тебе есть хоть капля приличия, то ты будешь благодарен.
– Однако во мне нет ни капли приличия, – парировал он.
– Верно! – воскликнула она. – Этой капли в тебе нет.
Вот поэтому ты можешь идти своим путем, а я пойду своим.
Это ни к чему не ведет, совершенно ни к чему.
Поэтому можешь оставить меня сейчас, дальше я с тобой не поеду. Оставь меня.
– Ты даже не знаешь, где ты, – сказал он.
– О, не волнуйся, уверяю тебя, со мной все будет в порядке.
У меня в кошельке десять шиллингов, и это позволит мне вернуться из любого места, куда бы ты меня не завез.
Она заколебалась.
Кольца все еще были на ее пальцах: два – на мизинце, одно – на безымянном.
И она все еще колебалась.
– Отлично, – сказал он. – Если человек – дурак, этому ничто не поможет.
– Совершенно верно, – ответила она.
Но она все еще медлила.
Затем на ее лице появилось угрожающее и злобное выражение, она рывком сняла кольца с пальцев и бросила в его сторону.
Одно попало ему в лицо, остальные – ударились о пальто и скатились в грязь.
– И забери свои кольца, – сказала она, – иди и купи себе женщину где-нибудь в другом месте – такую, которая с радостью разделит с тобой весь твой духовный бред, их найдется сколько угодно. Или же занимайся с ними своим физическим бредом, а духовный – оставь Гермионе.
С этим она пошла прочь от него вверх по дороге.