Он неподвижно стоял, наблюдая за ее мрачным и довольно некрасивым уходом.
Проходя мимо живых изгородей, она хмуро срывала веточки и вставляла их в петлицы жакета.
Она становилась меньше и меньше, и вскоре совсем исчезла из вида.
Его разум накрыла тьма.
В нем тлела только одна, маленькая искорка сознания.
Он чувствовал себя разбитым и обессиленным, и в то же время ощущал облегчение.
Он отошел к обочине и сел на насыпь.
Без сомнения, Урсула была права.
Все, что она говорила, было правдой.
Он знал, что его одухотворенность была сопутствующим обстоятельством испорченности, что она была чем-то типа удовольствия от саморазрушения.
Для него в саморазрушении было что-то возбуждающее, особенно когда оно переводилось в плоскость духовного.
Он осознал это и избавился от этого.
Но разве эмоциональная близость Урсулы, эмоциональная и физическая не несла той же опасности, что и отвлеченная духовная близость Гермионы?
Слияние, слияние, это ужасное слияние двух существ, на котором настаивали все женщины и почти все мужчины, разве не было оно тошнотворным и ужасным, было ли это слияние духа или эмоционального тела?
Гермиона считала себя совершенной Идеей, к которой должны возвращаться все мужчины; а Урсула была совершенным Чревом, порождающим сосудом, к которому должны вернуться все мужчины!
И обе наводили ужас.
Почему они не могли остаться отдельными существами, ограниченными собственными возможностями?
Зачем нужна вся эта ужасная всеобъемлемость, эта ужасающая тирания?
Почему нельзя оставить свободу другому существу, зачем нужно поглощать, плавить, превращать в часть себя?
Нужно полностью раствориться в мгновениях, но не в другом существе.
Он не мог смотреть, как его кольца валяются в бледной дорожной пыли.
Он поднял их и инстинктивно обтер.
Они были маленькими свидетельствами природы красоты, природы счастья в живительном созидании, но его руки были теперь в пыли и песке.
Его разум все еще пребывал во тьме.
Ужасный сгусток сознания, который упорно обосновался там, словно навязчивая идея, раскололся, исчез, его жизнь растворилась во мраке, разлившись по ногам и телу.
Но теперь в сердце его появилось беспокойство.
Он хотел, чтобы она вернулась.
Он дышал легко и часто, как младенец, и его дыхание было невинным, ничем не омраченным.
Она возвращалась.
Он увидел, как она отрешенно бредет вдоль высокой изгороди и медленно приближается к нему.
Он не шелохнулся, больше он на нее не смотрел.
Он словно погрузился в сон, обрел покой, задремав и полностью расслабившись.
Она подошла и встала перед ним, склонив голову.
– Смотри, какой цветок я тебе нашла, – сказала она, жалобно приближая лилово-красную, покрытую колокольчиками веточку вереска к его лицу.
Он увидел собрание цветных колокольчиков и похожую на ствол дерева тонкую веточку: и ее руки с их необычайно тонкой, необычайно чувствительной кожей.
– Он милый! – сказал он, смотря на нее с улыбкой и беря у нее цветок.
Все опять стало просто, очень просто, проблемы растворились в небытии.
Но ему ужасно хотелось заплакать, в остальном ему было скучно и сильные чувства утомили его.
Затем его сердце наполнилось жарким желанием нежности.
Он встал и взглянул ей в лицо.
Оно было новым и о! удивление и страх озаряли его таким нежным светом.
Он обнял ее и она спрятала лицо у него на плече.
Он чувствовал умиротворение, простое умиротворение, стоя на проселке и нежно обнимая ее.
Наконец-то покой!
Старый, отвратительный мир напряжения наконец-то исчез, он чувствовал, что его душа обрела силу и спокойствие.
Она взглянула на него.
Удивительный золотой свет в ее глазах теперь стал мягким и приглушенным, они чувствовали себя друг с другом легко.
Он нежно целовал ее, много-много раз.
В ее глазах появилась улыбка.
– Я обидела тебя? – спросила она.