Я провожу тебя, когда ты пойдешь.
Садись, не убегай.
Гудрун села, словно хотя он и витал мыслями где-то далеко, его воля подчинила ее себе.
Она чувствовала себя почти загипнотизированной.
Он был незнакомцем для нее, чем-то непознанным.
О чем он думал, что чувствовал, стоя там с таким отрешенным видом и ничего не говоря?
Он удерживал ее – она чувствовала это.
Он не отпустит ее.
Она смотрела на него, смиренно подчиняясь.
– Доктор сказал тебе что-нибудь новое? – через некоторое время мягко спросила она с тем нежным, робким сочувствием, которое затронуло тонкую нить в его сердце.
Он приподнял брови в пренебрежительном, безразличном выражении.
– Нет, ничего нового, – ответил он, словно этот вопрос был совершенно обычным, тривиальным. – Он говорит, что пульс очень слаб, что он очень прерывист. Но это ничего еще не значит, ты и сама знаешь.
Он посмотрел на нее.
Ее глаза были темными, мягкими, распахнутыми, в них было растеранное выражение, которое всколыхнуло в нем волну возбуждения.
– Нет, – через какое-то время пробормотала она. – Я в этом ничего не понимаю.
– Как и я, – сказал он. – Знаешь, не хочешь ли закурить? – давай!
Он быстро достал портсигар и протянул ей зажженную спичку.
Затем он вновь встал перед ней возле камина.
– Да, – сказал он, – в нашем доме до болезни отца никто никогда особенно не болел.
Он какое-то время размышлял.
Затем, взглянув на нее сверху вниз, глубокими, выразительными глазами, от которых ей стало страшно, он продолжил:
– Это что-то, с чем не считаешься, пока не столкнешься с ним.
А тогда сталкиваешься, то понимаешь, что это всегда находилось рядом – всегда рядом. Понимаешь, о чем я говорю? О возможности этой неизличимой болезни, этой медленной смерти...
Он напряженно оперся ногой о мраморный порожек камина и взял сигарету в рот, глядя в потолок.
– Я знаю, – пробормотала Гудрун. – Это ужасно.
Он рассеянно курил.
Затем он вынул сигарету изо рта и, просунув кончик языка между зубами, выплюнул крошку табака, слегка отворачиваясь, словно человек, рядом с которым никого нет или который погрузился в мысли.
– Я не знаю, какое воздействие это на самом деле оказывает на человека, – сказал он и вновь посмотрел на нее.
Ее обращенные к нему глаза были темными и внимательными.
Увидев, что она задумалась, он отвернулся в сторону.
– Но я совершенно другой.
Ничего не осталось, если ты понимаешь, о чем я.
Кажется, что ты цепляешься за край пропасти и в то же время ты сам являешься этой пропастью.
И поэтому ты не знаешь, что тебе делать.
– Да, – пробормотала она.
Резкая дрожь пробежала по ее нервам, резкая, не то удовольствие, не то боль.
– И что же делать? – спросила она.
Он отвернулся и стряхнул пепел с сигареты на крупные мраморные плиты камина, которые лежали, не огороженные ничем – ни каминной решеткой, ни перекладиной.
– Я не знаю, в этом я уверен, – ответил он. – Но я точно знаю, что нужно найти какой-нибудь способ разрешить эту ситуацию – не потому что я этого хочу, а потому что нужно, в противном случае ты конченый человек.
Все вокруг, включая и тебя, вот-вот обвалится, и ты едва цепляешься руками.
Да, такое положение вещей долго не продлится.
Нельзя висеть на крыше и держаться за ее край руками вечно.
Ты понимаешь, что рано или поздно тебе придется его отпустить.
Ты понимаешь, о чем я говорю?
Поэтому нужно что-то делать или произойдет крупный обвал – в том, что касается тебя.
Он слегка подвигался перед камином, раздавливая уголь каблуком.
Он посмотрел на него.
Гудрун чувствовала красоту старых мраморных панелей, покрытых изящной резьбой, обрамляющих его сверху и с боков.
Она чувствовала, что судьба, наконец, схватила ее, поймала ее в какую-то ужасную и фатальную ловушку.
– Но что же делать? – смиренно бормотала она. – Ты можешь использовать меня, если я могу тебе чем-нибудь помочь – только как?