Ты знаешь, где твои вещи?
Я только переобуюсь.
Он надел кепку и плащ поверх смокинга.
Они вышли навстречу ночи.
– Давай покурим, – сказал он, останавливаясь у крытого угла портика. – Ты тоже.
Итак, оставляя после себя запах табака в ночном воздухе, они направились по темной дороге, которая шла между тщательно подстриженными изгородями по идущим вниз лугам.
Он хотел приобнять ее одной рукой.
Если только бы он смог приобнять ее и прижать себе, когда они шли, он нашел бы свое равновесие.
Потому что сейчас он ощущал себя весами, одна чаша которых падает все ниже и ниже в бесконечную пропасть.
Он должен восстановить равновесие.
И именно здесь была его надежда, его полное восстановление.
Забыв о ней, думая только о себе, он мягко обвил ее талию рукой и притянул к себе.
Ее сердце упало и она почувствовала, что ей овладели.
Но при этом его рука была такой сильной, что она трепетала в его крепких, тесных объятиях.
Она пережила маленькую смерть и была притянута им к себе, когда они шли в яростном мраке.
В их двойном движении он уравновесил ее в противовес себе.
И внезапно он почувствовал освобождение и завершенность, он обрел силу и мужество.
Он поднес руку ко рту и выбросил сигарету, эту сияющую искру, в невидимую изгородь.
И теперь он чувствовал себя в силах создать с ней равновесие.
– Так-то лучше! – ликующе сказал он.
Его ликующий голос был для нее как сладковатый ядовитый бальзам.
Неужели она столько для него значила!
Она пригубила этот яд:
– Теперь ты стал счастливее? – мечтательно спросила она.
– Намного, – сказал он тем же самым ликующим тоном, – а я был почти мервым.
Она прижалась к нему.
Он чувствовал ее мягкость и теплоту, она была насыщенной, прекрасной материей его существа.
Тепло и ее движение подарили ему прекрасное ощущение наполненности.
– Я рада, если я тебе помогла, – сказала она.
– Да, – ответил он. – Если ты не смогла бы этого сделать, то уже никто не смог бы.
«Это так», – сказала она себе, чувствуя дрожь странного, фатального возбуждения.
И они шли, а он, казалось, все ближе и ближе привлекал ее к себе, и уже вскоре крепкие движения его тела стали и ее движениями.
Он был таким сильным, таким прочным, ему нельзя было противостоять.
Она шла, в прекрасном перплетении физического движения, вниз по темному, ветренному склону.
В далеке светились желтые огни Бельдовера, множество, рассыпанные густым ковром по другому темному холму.
Но он и она шли в совершенной, уединенной темноте, за пределами этого мира.
– Насколько я дорога тебе? – спросила она почти жалобно. – Видишь ли, я не знаю, я не понимаю!
– Насколько? – В его голосе послышалась болезненная восторженность. – Этого я тоже не знаю – но очень.
Его заявление озадачило его самого.
Приблизившись к ней, он сжег за собой все мосты.
Она была ему очень дорога – она была для него всем.
– Но я не верю в это, – раздался ее тихий голос, удивленный, дрожащий.
Она дрожала от сомнения и восторга.
Именно это ей хотелось услышать, только это.
И вот она услышала его, услышала странную радостную вибрацию правды в его словах, но она не могла в это поверить.
Она не могла поверить – она не верила.
И вместе с тем она верила, торжествуя, с фатальным ликованием.
– Почему нет? – спросил он. – Почему ты не веришь?
Это правда.
Это правда, как правда то, что мы сейчас стоим… – он неподвижно замер с ней на ветру. – Мне все равно, что есть там, на земле или на небе, за пределами этого места, где мы стоим.