– Все дело в разуме, – сказала она. – Разум – это смерть.
Она пристально посмотрела она него.
– Разум, – сказала она, судорожно вздрогнув всем телом, – разум – это наша смерть, не так ли?
Разве не он разрушает непосредственность, наши инстинкты?
Разве современные молодые люди не умирают прежде, чем им выпадает шанс жить?
– Дело не в том, что они знают слишком много, наоборот, они знают слишком мало, – грубо ответил он.
– Ты уверен? – воскликнула она. – А я считаю, что все как раз наоборот.
Им известно слишком много, и это знание подминает их под себя своей тяжестью.
– Их сковывает ограниченный, ложный набор принципов, – возразил он.
Она не обратила внимания на его слова и продолжала свой экстатический допрос.
– Разве когда мы приобретаем знания, оно не лишает нас всего остального?! – горячо воскликнула она. – Если мне все известно про цветок, разве не теряю я сам цветок и не заменяю его знаниями?
Мы заменяем что-то реально существующее на призрак, мы продаем жизнь в обмен на мертвый груз знаний, не так ли?
В конце концов, что мне в этом знании?
Что значит оно для меня?
Ничего.
– Ты просто бросаешься словами, – вмешался Биркин. – Знание для тебя все.
Взять хотя бы твою страсть к животным проявлениям, даже их ты должна пропустить через голову.
Ты не желаешь становиться животным, тебе нужно наблюдать свои животные порывы и получать от этого интеллектуальное удовольствие.
Твои чувства вторичны и это намного аморальнее самого закоснелого интеллектуализма.
Что есть эта твоя любовь к страсти и животным инстинктам, как не самое отвратительное и самое крайнее проявление интеллектуализма?
Страсть и инстинкты – да, тебе очень хочется их познать, но только пропустив через голову, через разум.
Ты все держишь в голове, под этим черепом.
Только не узнать тебе, что это такое на самом деле: тебе хватит и обмана, который вполне будет соответствовать остальным твоим декорациям.
Гермиона приготовилась отбить его атаку жесткими и ядовитыми фразами.
Изумление и стыд пригвоздили Урсулу к месту.
Ей было страшно видеть, что два человека могут так ненавидеть друг друга.
– Все как в той балладе про «Даму с острова Шалот», – твердо, но без эмоций сказал он.
Казалось, он обвинял ее перед невидимыми судьями. – Только зеркалом тебе служит твоя непреклонная воля, твое непоколебимое знание, ограниченный мирок твоего сознания, – помимо этого для тебя ничего не существует.
Тебе необходимо разглядывать себя в этом зеркале.
И вот ты увидела все, что хотела увидеть, теперь ты хочешь вернуться назад и стать дикаркой, потерявшей разум.
Тебе нужна жизнь, полная откровенных ощущений и «страсти».
Последнее слово он произнес с издевкой.
Он не вставал с места, его била гневная дрожь, он был оскорблен в своих лучших чувствах; он не мог вымолвить ни слова, подобно впавшей в экстаз пифии дельфийского оракула.
– Но страсть твоя лжива, – яростно продолжал он. – Это даже и не страсть, это опять твоя воля.
Твоя чертова воля.
Ты хватаешь и подчиняешь себе все вокруг, тебе жизненно необходимо иметь все в своей власти.
А почему?
Потому что в реальной жизни тебе не на что опереться, твоя жизнь ни на чем не основана.
Чувственность тебе не ведома.
У тебя есть только твоя воля, высокое самомнение, порожденное твоим сознанием, твоя нездоровая жажда власти, жажда объять все разумом.
Он взглянул на нее не то с ненавистью, не то с презрением, и в то же время его мучило сознание того, что он причиняет ей боль, что заставляет ее страдать, что является причиной ее страданий. Он и сам был себе противен.
В какой-то момент ему захотелось пасть на колени и молить о прощении.
Но в его душе бушевала буря, в которую превратилась застилающая красной пеленой глаза волна горечи и гнева.
Он забыл про нее, сейчас все его существо воплотилось в страстно говорящий голос.
– Спонтанность! – восклицал он. – Ты и спонтанность!
Ты, самое расчетливое существо из всех, что земля когда-либо носила на себе!
Да ты намеренно будешь вести себя спонтанно – в этом вся ты.
Ты стремишься подчинить все своей воле, ты нарочно заставляешь всех вокруг добровольно подчиняться твоей инициативе.
Ты мечтаешь вобрать все в свою чертову голову, которую следовало бы раздавить, как орех.
Ты станешь другой только тогда, когда тебя как улитку вынут из панциря.