– Любимый, ты должен идти.
Уже поздно.
– Сколько времени? – спросил он.
Голос ее мужчины звучал странно.
Она задрожала.
Ей было невыносимо тяжело.
– Пробило пять, – сказала она.
Но он лишь вновь обнял ее.
Сердце в ее груди плакало, разрываясь на части.
Она твердо высвободилась из его объятий.
– Тебе действительно пора, – сказала она.
– Еще только минутку, – попросил он.
Она тихо лежала, прижавшись к нему, но не поддаваясь его чарам.
– Еще одна минутку, – повторил он, еще крепче прижимая ее к себе.
– Нет, – скованно сказала она, – я думаю, тебе не следует здесь дольше оставаться.
В ее голосе послышались холодные нотки, которые заставили его выпустить ее, и она поднялась и зажгла свечу.
Значит, это конец.
Он встал.
Его тело было теплым, полным жизни и страсти.
Но ему было немного стыдно, он чувствовал какое-то унижение, одеваясь перед ней в свете свечи – он чувствовал, что сейчас, когда она почему-то настроена против него, он беззащитен перед ней, уязвим.
Это было трудно понять разумом.
Он быстро оделся, не пристегивая воротничок и не завязывая галстук.
Однако он чувствовал себя наполненным и целым, обретшим свое завершение.
Она же подумала, что очень смешно смотреть на то, как одевается мужчина – странная рубашка, странные брюки и подтяжки.
Но ей на выручку вновь пришло воображение.
«Словно рабочий, собирающийся на работу, – подумала Гудрун. – А я будто жена этого рабочего».
Внезапно ее охватила неприятная дурнота – дурнота от его присутствия.
Он засунул воротничок и галстук в карман пальто.
Затем сел и натянул сапоги.
Они были насквозь мокрыми, как, впрочем, и носки и низ штанин.
Сам же он был энергичным и теплым.
– Пожалуй, следовало бы надеть сапоги внизу, – сказала она.
Он, не отвечая, мгновенно стянул их и встал, держа их в руках.
Она всунула ноги в табочки и запахнулась в широкий халат.
Она была готова.
Взглянув на него, замершего в ожидании, в застегнутом до самого подбородка пальто, низко нахлобученной кепке, и сжимающего в руках сапоги, она почувствовала, как в ней на мгновение ожило страстное, ненавистное влечение.
Значит, оно не умерло.
У него было такое розовое лицо, в его расширившихся глазах читалось новое совершенно выражение.
Она почувствовала себя древней старухой.
Она тяжело подошла к нему, ожидая поцелуя.
Он быстро коснулся ее губами.
Ей хотелось бы, чтобы его теплая, ничего не выражающая красота не очаровывала бы ее так, не подчиняла своей власти, не завораживала бы ее.
Она становилась для нее бременем, которое ей было ненавистно, но сбросить его она не могла.
Но когда она смотрела на его высокий мужественный лоб, на небольшой правильной формы нос и заглядывала в его голубые равнодушные глаза, она понимала, что ее страсть к нему пока еще не была удовлетворена и, возможно, никогда не будет удовлетворена.
Только теперь у нее не было сил, на нее нахлынула дурнота.
Ей хотелось, чтобы он ушел.
Они быстро спустились вниз.
Им казалось, что они ужасно шумят.
Он шел за ней, а она, завернувшаяся в свое ярко-зеленое одеяние, шла впереди, освещая дорогу.
Она страшно боялась, что разбудит кого-нибудь из родных.