Если размозжить твою голову, то, возможно, из тебя и получится импульсивная, страстная женщина, которая умеет чувствовать по-настоящему.
А нужна-то тебе порнография, тебе нужно созерцать свое отражение, рассматривать в зеркале свои обнаженно-животные порывы, тебе нужно познавать это разумом, превращать в образ.
В воздухе сгустилась тревожная атмосфера, словно было сказано такое, чего простить никак было нельзя.
Но Урсулу волновало теперь только то, как найти ответы на свои вопросы, которые появились у нее после его слов.
Она побледнела и мыслями унеслась куда-то далеко.
– Вам правда нужны настоящие чувства? – смущенно спросила она.
Биркин взглянул на нее и сосредоточенно произнес:
– Да, на данный момент ничего другого мне не нужно.
Чувственность – это великое потаенное знание, которое не поддается разумному познанию, это темное, неподвластное нашей воле явление, оно позволяет нам понять себя.
Оно убивает нас прежних и одновременно возрождает в другом качестве.
– Но как?
Разве познавать можно не только разумом? – спросила она, совершенно запутавшись в его умозаключениях.
– Знание бывает у человека в крови, – ответил он. – Когда разум и изведанный им мир тонут во мраке, все должно исчезнуть – потоп должен увлечь вас за собой.
Тогда вы превратитесь в пульсирующий мрак, в демона…
– Почему именно в демона? – спросила она.
– «Женщина, рыдающая о демоне…» – процитировал он. – Почему – я не знаю.
Гермиона заставила себя прекратить то, что было для нее хуже смерти, – пренебрежение с его стороны.
– Вам не кажется, что он чересчур увлекается всякими сатанистскими идейками? – обернувшись к Урсуле, протянула она своим своеобразным звучным голосом, увенчав фразу резким и коротким смешком, в котором слышалась откровенная издевка.
Женщины насмешливо смотрели на него, и их колкие взгляды превращали его в пустое место.
Гермиона рассмеялась резким, торжествующим смехом, глумясь над ним, как будто он был самым последним ничтожеством.
– Нет, – сказал он. – Настоящий дьявол, готовый задушить любое проявление жизни, – это как раз вы.
Гермиона долго и пристально изучала его сердитым и надменным взглядом.
– Вам ведь все про это известно, не так ли? – спросила она с холодной саркастической усмешкой.
– Мне известно достаточно, – ответил он, и его лицо стало жестким и бесчувственным, как сталь.
На Гермиону нахлынуло ужасное отчаяние, и в то же время она почувствовала, как с нее спали оковы, она наконец ощутила себя свободной.
Она любезно повернулась к Урсуле, точно они были знакомы очень давно.
– Вы правда приедете в Бредолби? – с настойчивостью спросила она.
– Да, мне бы этого очень хотелось, – ответила Урсула.
Гермиона благодарно посмотрела на нее, думая при этом о чем-то своем и уносясь мыслями куда-то далеко, точно ее что-то тревожило и словно она не осознавала, где находится.
– Я так рада, – произнесла она, приходя в себя. – Скажем, недели примерно через две.
Хорошо?
Я напишу вам сюда, на адрес школы.
Да?
И вы обязательно приедете?
Буду очень рада.
Прощайте.
Всего хорошего.
Гермиона протянула руку и взглянула Урсуле в глаза.
Она мгновенно угадала в этой девушке соперницу, но это странным образом воодушевило ее.
Она повернулась, чтобы уйти, поскольку всегда чувствовала себя сильнее и выше других, если уходила, оставляя их позади.
К тому же она уводила с собой мужчину, уводила с собой, несмотря на то, что он ее ненавидел.
Биркин неподвижно стоял в стороне, думая о чем-то своем.
Когда пришла его очередь прощаться, он вновь заговорил.
– Существует огромная разница, – сказал он, – между настоящим чувственным существованием и порочным распутством разума и воли, которым и занимается в настоящее время род человеческий.
По вечерам мы включаем электричество, рассматриваем себя, мы впитываем картинку своим разумом.
Для того, чтобы понять, что же такое чувственная реальность, нужно отключиться, погрузиться в неизвестное и забыть обо всех желаниях.
Это одно из необходимых условий.
Для того, чтобы начать жить, придется сначала научиться отказываться от жизни.
Но нас же раздирает тщеславие – вот в чем беда.
Мы полны тщеславия и начисто лишены гордости.