Последний застыдился и стушевался.
Он отвернулся, хотя с места не сдвинулся, и что-то пробормотал в сторону.
И вновь женщина обеспокоенно и активно пощупала пальцами матрас, что-то подсчитала в уме и начала торговаться с грязным стариком.
Все это время молодой человек стоял рядом, со смущенным и обреченным видом, подчиняясь ей.
– Смотри-ка, – сказал Биркин, – вот очень милый стул.
– Очарователен! – воскликнула Урсула. – Он просто очарователен.
Там на этих мерзких камнях стоял стул со спинкой из простого дерева, вероятно, березы, в котором была такая изящность линий, что на глаза наворачивались слезы.
Он был квадратной формы, чистых, тонких линий, а на спинке были четыре короткие деревяные полоски, которые напомнили Урсуле струны арфы.
– Когда-то, – сказал Биркин, – он было позолочен, сиденье было плетеным.
А кто-то прибил поверх деревянное сиденье.
Смотри, вот остатки красного, на который наносилась позолота.
Все остальное черное, кроме тех мест, где краска стерлась и обнажилось дерево, чистое и блестящее.
Его привлекательность в изящном единении линий.
Смотри, как они проходят, встречаются и взаимодействуют.
Но разумеется, деревянное сиденье сюда не подходит – оно разрушает идеальную легкость и единство в напряжении, которое придавало плетение.
Хотя он мне и так нравится.
– Да, – ответила Урсула, – мне тоже.
– Сколько он стоит? – спросил Биркин мужчину.
– Десять шиллингов.
– Пошлите его по этому адресу…
Они его купили.
– Такой красивый, такой совершенный! – сказал Биркин. – У меня сердце сжимается.
Они шли вдоль развалов всякой рухляди.
– Моя драгоценная страна – ведь было же что ей сказать, когда она создавала этот стул.
– А разве сейчас ей нечего сказать? – спросила Урсула.
Она всегда злилась, когда он начинал такие разговоры.
– Теперь нет.
Когда я вижу этот четкий, красивый стул, я думаю об Англии, даже об Англии Джейн Остен – даже тогда были живые мысли, которые можно было раскрыть, и при этом человек чувствовал неподдельную радость.
А сейчас нам остается только выуживать из груд мусора остатки того, что они хотели выразить.
Сейчас не происходит созидания, а есть только омерзительное и порочное механическое движение.
– Это не так, – воскликнула Урсула. – Почему ты всегда стремишься превозносить прошлое в ущерб настоящему? Если честно, я бы не дала многого за Англию Джейн Остен.
Видишь ли, она тоже была достаточно материалистичной.
– Она могла позволить себе быть материалистичной, – сказал Биркин, – потому что у нее была сила быть чем-то иным – этой-то силы нам сейчас и не хватает.
Мы материалистичны, потому что у нас нет сил стать чем-то другим – как мы ни пытайся, мы не можем породить ничего, кроме материализма: есть только механицизм, натуральное средоточие материализма.
Урсула погрузилась в сердитое молчание.
Она не воспринимала его слова.
Она была настроена против чего-то иного.
– А я ненавижу твое прошлое, меня уже тошнит от него, – воскликнула она. – Мне кажется, я уже ненавижу этот старый стул, хотя он и правда красив.
Но эта красота не для меня.
Жаль, что его не разломали, когда его век окончился, позволив ему вещать нам о прекрасном прошлом.
Мне до смерти надоело прекрасное прошлое.
– Но не так, как мне чертово настоящее, – сказал он.
– Да, это тоже самое.
Я тоже ненавижу настоящее – но я не хочу, чтобы прошлое заняло его место. Не нужен мне этот старый стул.
На какое-то мгновение он рассердился.
Потом он взглянул на небо, сияющее над башней общественной бани и, похоже, справился со своим гневом.
Он рассмеялся.
– Хорошо, – сказал он, – тогда пусть его у нас не будет.
Мне тоже все это до чертиков надоело.
В любом случае, нельзя же продолжать жить на останках старой красоты.