– Нельзя, – воскликнула она. – Мне не нужны старые вещи.
– Все дело в том, что нам вообще не нужны никакие вещи, – ответил он. – Мысль о доме и собственной мебели приводит меня в ужас.
Это на мгновение ее удивило.
Но она ответила:
– Меня тоже.
Но должны же мы где-то жить.
– Не где-то, а в любом месте, – сказал он. – Человек должен жить везде – у него не должно быть определенного места.
Мне не нужно определенное место.
Как только у тебя появляется комната и ты завершаешь ее обстановку, из нее хочется бежать.
Теперь, когда мои комнаты на мельнице почти обставлены, мне хочется, чтобы они провалились к чертовой матери.
Завершенность обстановки давит ужасным грузом, и каждый предмет мебели превращается в скрижаль, на которой записана заповедь.
Она прильнула к нему, когда они уходили с рынка.
– Но что же мы будем делать? – спросила она. – Мы же должны как-то жить.
И мне хочется, чтобы в моем окружении была красота.
Мне хочется даже естественной роскоши, величия.
– Тебе никогда не получить этого в домах и мебели – или даже из одежды.
Дома, мебель, одежда, – все это атрибуты старого вульгарного мира, омерзительного человеческого общества.
Если у тебя дом эпохи Тюдоров и старая, красивая мебель, – это всего-навсего значит, что прошлое взяло над тобой верх, и это отвратительно.
А если у тебя прекрасный современный дом, построенный для тебя Пуаре, значит, тобой овладело что-то другое.
Все это отвратительно.
Собственность и еще раз собственность давит на тебя и превращает тебя в часть единого целого.
А ты должна быть как Роден, как Микельанджело и должна оставлять в своем образе фрагмент необработанного камня.
Твое окружение должно походить на неоконченный набросок, чтобы оно никогда не привязывало тебя, не сковывало, не властвовало тобой.
Она остановилась посреди улицы и задумалась.
– И у нас никогда не будет нашего собственного законченного мира – никогда не будет дома?
– Упаси Бог, только не в этом мире, – ответил он.
– Но есть только этот мир, – запротестовала она.
Он безразличным жестом вытянул руки.
– Тем не менее, мы будем избегать иметь свои собственные вещи.
– Но ты же только что купил стул, – сказала она.
– Я могу сказать старику, что он мне не нужен, – ответил он.
Она вновь задумалась.
Внезапно странная маленькая гримаска исказила ее лицо.
– Нет, – сказала она, – он нам не нужен.
Мне надоели старые вещи.
– И новые тоже, – добавил он.
Они развернулись назад.
А там, перед какой-то мебелью стояла молодая пара – женщина, которая скоро должна была родить, и молодой человек с замкнутым лицом.
Она была белокурой, невысокой и коренастой.
Он был среднего роста и привлекательного телосложения.
Его темные волосы падали напробор на его лоб из-под фуражки, у него был до странного отстраненный вид, как у проклятой души.
– Давай отдадим его им, – прошептала Урсула. – Смотри, они собираются обустроить свой дом.
– Я им в этом не помощник и не советчик, – раздражительно сказал он, моментально проникнувшись сочувствием к замкнутому, настороженному юноше и неприязнью к деятельной женщине-производительнице.
– Да, – воскликнула Урсула. – Он вполне им подойдет – для них больше ничего нет.
– Отлично, – сказал Биркин, – предложи его им.
А я посмотрю.
Урсула, слегка нервничая, подошла к молодой паре, которая обсуждала железный умывальник – вернее, мужчина смотрел хмуро и с удивлением, словно узник, на омерзительный предмет, в то время как женщина спорила.
– Мы купили стул, – сказала Урсула, – а нам он не нужен.
Может, возьмете его?
Мы были бы очень рады.