И в то же время в нем было что-то неукротимое и обособленное, как в быстрой, верткой крысе.
В нем была и странная, не видная глазу красота, которая вызывала еще и отвращение.
– Какие они странные! – воскликнула Урсула.
– Дети человеческие, – сказал он. – Они напоминают мне слова Иисуса:
«Tолько кроткие унаследуют землю».
– Но они вовсе не кроткие, – сказала Урсула.
– Нет, не знаю почему, но они самые что ни на есть кроткие, – ответил он.
Они ждали, пока подъедет трамвай.
Урсула села наверху и смотрела вниз на город.
Закатная дымка уже начала окутывать квадраты переполненных домов.
– И они что, унаследуют землю? – сказала она.
– Да, они.
– Тогда что же остается нам? – спросила она. – Мы ведь не такие как они?
Мы же не кроткие.
– Нет.
Нам придется жить в расщелинах, которые они нам оставят.
– Какой ужас!
Я не хочу жить в расщелинах.
– Не волнуйся, – сказал он. – Это дети человеческие, больше всего они предпочитают рыночные площади и углы улиц.
Они оставляют полным-полно расщелин.
– Весь мир, – сказала она.
– Нет, но места хватит.
Трамвай медленно карабкался по холму, где уродливое скопление домишек, серых после зимы, выглядели как видение из ада, только заледеневшего и угловатого.
Они сидели и смотрели.
Вдали сердито краснел закат.
Все было холодным, каким-то съежившимся, переполненным, точно наступил конец света.
– Даже и в этом случае мне все равно, – сказала Урсула, оглядывая всю эту омерзительность. – Меня это не касается.
– Больше нет, – ответил он, беря ее за руку. – Не нужно смотреть.
Нужно просто идти своим путем.
В моем мире светит солнце и полно места.
– Да, моя любовь, именно так! – воскликнула она, прижимаясь к нему на верхней площадке трамвая, из-за чего остальные пассажиры уставились на них.
– И мы будем бродить по поверхности матушки-земли, – сказал он, – а на запредельный вид будем смотреть лишь изредка.
Повисло долгое молчание.
Ее лицо светилось, словно золото, когда она сидела, объятая мыслями.
– Я не хочу унаследовать землю, – сказала она. – Я вообще ничего не хочу наследовать.
Он накрыл ее руку своей.
– Как и я.
Я хочу, чтобы меня лишили этого наследства.
Она крепко сжала пальцы.
– Нам на все будет наплевать, – сказала она.
Он сидел молча и смеялся.
– И мы поженимся и покончим с ними, – сказала она.
Он вновь рассмеялся.
– Это один способ избавиться от него, – сказала она, – жениться.
– И один из способов принять весь мир, – добавил он.
– Весь иной мир, да, – радостно добавила она.
– Но ведь есть Джеральд… и Гудрун, – сказал он.
– Если есть, значит есть, – сказала она. – Это не стоит наших переживаний.
Мы не можем изменить их, разве не так?
– Нет, – сказал он.– У нас нет прав пытаться – даже если нас обуревают самые наилучшие побуждения в мире.