Она медленно оправлялась от его удара.
А он уже сомневался в правильности своего поступка.
– Это правда, – заявила она, непокорно поднимая голову и в ее глазах заблестели слезы. – Чего стоит вся твоя любовь, разве она когда-нибудь чего-нибудь стоила? – только давление, отрицание и тому подобное.
Он вновь приближался к ней, его движения были странными, напряженными, его рука сжалась в кулак, а на лице появилось выражение человека, который вот-вот совершит убийство.
Но она быстро, словно молния, вылетела из двери и они услышали, как она быстро поднимается по лестнице.
Он несколько мгновений стоял и смотрел на дверь.
Затем, словно побитое животное, развернулся и побрел к своему месту у камина.
Гудрун была совершенно бледной.
И только услышала, как в мертвой тишине раздался холодный и злой голос матери:
– Знаешь, не стоит обращать на нее столько внимания.
И вновь повисло молчание, и каждый из присутствующих погрузился в мир собственных переживаний и мыслей.
Внезапно дверь открылась вновь: Урсула, одетая в шляпку и шубку, держала в руках небольшой саквояж.
– Прощайте, – сказала она своим сводящим с ума, радостным, почти насмешливым голосом. – Я пошла.
И в следующее мгновение дверь за ней закрылась, они услышали, как стукнула входная дверь, а затем раздались ее быстрые шаги по садовой дорожке, затем гулко закрылись ворота, и вскоре звук ее легкой поступи растворился в тишине.
В доме повисло гробовое молчание.
Урсула сразу же направилась на вокзал, торопясь и ни на что не обращая внимания, словно на ее ногах были крылья.
Поезда не было, значит, ей придется идти пешком до железнодорожного узла.
Она шла в темноте и начала рыдать, и рыдала горько, с немой, детской мукой, свойственной тому, чье сердце разбито, она рыдала всю дорогу, рыдала и в поезде.
Время пролетело незаметно и неясно, она не знала, ни где она проезжала, ни что происходило вокруг нее.
Она просто изливала в слезах свои бездонные глубины отчаянной, отчаянной тоски, ужасной тоски безутешного ребенка.
Однако в ее голосе была все та же оборонительная живость, когда она говорила с хозяйкой Биркина у двери.
– Добрый вечер!
Мистер Биркин дома?
Можно к нему?
– Да, он дома.
Он в кабинете.
Урсула проскользнула мимо женщины.
Его дверь открылась.
Она услышала его голос.
– Здравствуй! – удивленно воскликнул он, увидев, как она стоит, сжимая в руках саквояж, со следами слез на лице.
Она была из тех женщин, по лицу которых было сразу видно, что они плакали – как у ребенка.
– Я, наверное, ужасно выгляжу, да? – спросила она, поежившись.
– Нет, ну что ты!
Проходи, – он взял чемодан у нее из рук и ввел ее в кабинет.
И тут же ее губы задрожали, как у ребенка, который вновь вспомнил свою обиду, и слезы вновь полились из глаз.
– Что случилось? – спросил он, обнимая ее.
Она громко рыдала, уткнувшись ему в плечо, а он обнимал ее, ожидая, пока она успокоится.
– Что случилось? – снова спросил он, когда она немного успокоилась.
Но она только еще сильнее уткнулась лицом в его плечо, страдая, словно ребенок, который не может объяснить.
– Да в чем же дело? – спросил он.
Внезапно она отстранилась, вытерла глаза, взяла себя в руки и села в кресло.
– Отец меня ударил, – проговорила она, сидя, сжавшись в комок, словно нахохлившаяся птичка, и ее глаза лихорадочно блестели.
– За что?
Она отвернулась и не отвечала.
Вокруг ее нежных ноздрей и дрожащих губ были жалкие красные пятна.
– За что? – повторил он своим странным, мягким, глубоко проникающим голосом.
Она довольно вызывающе взглянула на него.
– Потому что я сказала, что мы собираемся завтра пожениться, а он стал на меня давить.
– Как же он на тебя давил?
Ее рот снова открылся, она вновь вспомнила эту сцену и на глаза опять навернулись слезы.