Но она никогда не смогла бы понять ту благодарную страсть, с которой он принял ее в свою душу, крайнюю, невообразимую радость от сознания, что он живет и вполне может стать спутником ее жизни, он, который был почти мертвецом, который почти скатился из этого мира вместе со всеми другими представителями своей расы вниз по склону механической смерти.
Он боготворил ее, как старость боготворит молодость, он воссиял в ней, потому что в нем все еще оставалась одна-единственная крупица веры, делавшая его таким же молодым, как она, и позволявшая ему быть равным ей.
Брак с ней был для него воскрешением и жизнью.
Но она ничего этого не знала.
Она хотела пользоваться своей властью, хотела, чтобы ей поклонялись.
Между ними была огромная пропасть молчания.
Как мог он рассказать ей о великолепии ее красоты, у которой не было ни формы, ни веса, ни цвета, которая заключалась только в неведомом золотом свете!
Разве мог он знать, в чем заключалась для него ее красота.
Он говорил:
«У тебя красивый нос, у тебя восхитительный подбородок».
Но эти слова звучали лживо, и она была разочарована и обижена.
Даже когда он говорил, шепча правду:
«Я люблю тебя, я люблю тебя!», это была не настоящая правда.
Это было что-то, превосходящее любовь, некая радость от того, что он сумел превзойти себя, отбросить прежнее существование.
Как мог он сказать «я», когда он был чем-то новым и непознанным, а вовсе не самим собой?
Это «я», эта старая формула прежних времен, была заблудившимся письмом.
В этом новом, наитончайшем блаженстве, в покое, пришедшем на смену познанию, не было ни «я», ни «ты», а существовал только третий, нереализованный восторг, восторг существования не поодиночке, а в соединении существа «я» и существа «она» в одно новое целое, в новое, райское единство, обретенное от этой двойственности.
Как можно было сказать:
«Я люблю тебя», если и «я», и «ты» перестали существовать, если они оба стали совсем другими и превратились в новое существо, в котором царило молчание, поскольку не было вопросов, на которые нужно было отвечать, где все совершенно и едино.
Речь может существовать только между разными частями.
А в идеальном Единстве царит только идеальная тишина блаженства.
На следующий день они сочетались законным браком, и она сделала так, как он просил ее – написала отцу и матери.
Мать ответила письмом, отец промолчал.
Она не вернулась в школу.
Она жила с Биркиным в его квартиле или на мельнице, переезжая вместе с ним, когда переезжал он.
И она не видела никого, кроме Гудрун и Джеральда.
Она смотрела на все странными, удивленными глазами, но казалось, уже начинала что-то понимать.
Однажды днем они с Джеральдом разговаривали в уютном кабинете на мельнице.
Руперт еще не вернулся домой.
– Ты счастлива? – улыбаясь, спросил ее Джеральд.
– Очень! – воскликнула она взволнованно и слегка поежилась.
– Да, это видно.
– Правда? – удивленно воскликнула Урсула.
Он посмотрел на нее с полной смысла улыбкой.
– Да, безусловно.
Она была польщена.
На мгновение она задумалась.
– А видно, что Руперт также счастлив?
Он прикрыл глаза и отвел взгляд в сторону.
– О да, – ответил он.
– Правда?
– Да.
Он притих, как будто существовало что-то, о чем он не собирался говорить.
Он казался грустным.
Она очень чутко поняла намек.
Она здала вопрос, который он хотел, чтобы она задала.
– А почему бы тебе тоже не стать счастливым? – спросила она. – У тебя может быть то же самое.
Он на мгновение помедлил.
– С Гудрун? – спросил он.
– Да! – ответила она и ее глаза загорелись.