Однако какая-то нерешительность не позволила ей.
– Пойдем! Это было бы здорово, – упрашивала Урсула.
– Мне ужасно жаль – мне бы очень хотелось, но я не могу, правда, не могу.
Она торопливо вышла из машины, вся дрожа.
– Ну почему? – донесся до нее разочарованный голос Урсулы.
– Нет, я правда не могу, – раздались в темноте жалобные, полные горечи слова.
– С тобой все будет в порядке? – спросл ее Биркин.
– Конечно! – сказала Гудрун. – Спокойной ночи!
– Спокойной ночи! – попрощались они.
– Приходи в любое время, мы всегда будем тебе рады, – сказал Биркин.
– Большое спасибо, – отозвалась Гудрун странным голосом в нос, в котором слышалась горесть одиночества, что очень озадачило его.
Она повернулась к воротам своего коттеджа, а они поехали дальше.
Но она мгновенно развернулась и проводила взглядом машину, которая, уезжая, постепенно растворялась в дымке.
И когда она шла по дорожке к своему чужому для нее дому, ее сердце было наполнено непонятной горечью.
В прихожей стояли напольные часы, а в циферблат было вмонтировано круглое, румяное, радостное лицо с глазами-прорезями, которое наклонялось в одну сторону, когда тикали часы, и которое самым странным образом строило ей глазки, и возвращалось в исходное положение с тем же самым нежным выражением, когда маятник снова колебался.
Это глупое гладкое румяно-коричневое лицо всегда пристально пялилось на нее с нежностью.
Несколько минут она стояла и разглядывала его, пока ее не охватило ужасное чувство отвращения и она засмеялась сама над собой бессмысленным смехом.
А лицо все раскачивалось и строило ей глазки то с одной стороны, то с другой, то с одной, то с другой.
О, как же несчастна она была!
В самом эпицентре своего наиболее ощутимого счастья, какой же несчастной она была!
Она взглянула на стол.
Варенье из крыжовника и все тот же домашний пирог, в котором было слишком много соды!
Хотя варенье из крыжовника было вкусным, его не часто удавалось достать.
Она весь вечер хотела пойти на мельницу.
Но она отказывала себе в этом.
Вместо этого она пошла туда на следующий день.
Она была рада, что застала Урсулу одну.
В доме была чудесная, интимная, укромная атмосфера.
Они говорили бесконечно, получая наслаждение от разговора.
– Мне кажется, ты здесь очень счастлива, – сказала Гудрун сестре, взглянув на свои яркие глаза в зеркало.
Она всегда завидовала, иногда даже с отвращением, странной положительной наполненности, которая царила вокруг Урсулы и Биркина.
– Как красива эта комната, – громко сказала она. – Это покрытие с грубым плетением – у него такой чудесный цвет – цвет холодного света!
Оно казалось ей совершенным.
– Урсула, – через некоторое время спросила она ничего не выражающим голосом, – ты знаешь, что Джеральд Крич предложил, чтобы мы все вместе уехали на Рождество?
– Да, он говорил об этом с Рупертом.
Жаркий румянец залил щеки Гудрун.
Она какое-то время молчала, словно ошарашенная, не зная, что сказать.
– А тебе не кажется, – сказала она наконец, – что это удивительно дерзко?
Урсула рассмеялась.
– Вот за это-то я его и люблю, – сказала она.
Гудрун замолчала.
Было очевидно, что хотя ее и убивало, что Джеральд осмелился сделать такое предложение Биркину, эта идея ей необычайно нравилась.
– Мне кажется, в Джеральде есть чудесная простота, – сказала Урсула, – и в то же время он отрицает все и вся!
О, мне кажется, что он очень милый.
Гудрун несколько мгновений ничего не отвечала.
Она должна была преодолеть оскорбление, которое было нанесено ей таким вольным распоряжением ее свободы.
– А ты знаешь, что ему ответил Руперт? – спросила она.
– Он сказал, что это было бы удивительно весело, – сказала Урсула.
Гудрун вновь опустила глаза и замолчала.
– Ты думаешь, что так и будет? – осторожно спросила Урсула.