– Думаю, то самое, – ответила Киска.
– Неужели?
А я и забыл – ик! – что это оно, – сказал Халлидей, разворачивая письмо. – Ик!
О да!
Как великолепно!
Это одно из лучших.
«В жизни каждой расы наступает момент, – читал он нараспев медленным, ясным, как у проповедника, читающего Библию, голосом – когда желание разрушать превосходит любое другое желание.
У каждого человека в отдельности оно проявляется в стремлении разрушить свою собственную сущность» – ик! – он замолчал и поднял глаза.
– Надеюсь, он продолжает заниматься саморазрушением, – раздался бойкий голос русского.
Халлидей хихикнул и рассеянно откинулся назад.
– В нем уже нечего разрушать, – сказала Киска. – От него уже почти ничего не осталось, поэтому его нужно просто затушить ногой, как окурок.
– О, что за чудесное письмо!
Как я обожаю его читать!
Думаю, оно даже излечило мою икоту! – пискнул Халлидей. – Но стойте, я продолжаю.
«Оно проявляется в человеке как желание обратиться к своему истоку, вернуть себя назад, к исходному, вернуться по волнам Реки Порока к первоначальному зачаточному состоянию…!
О, как же я его люблю!
Это будет еще похлеще Библии.
– Да – Река Порока, – сказал русский. – Я припоминаю это выражение.
– О, да он только и говорит, что о Пороке, – сказала Киска. – Должно быть, он сам развращен до невозможности, раз только об этом и думает.
– Именно! – подтвердил русский.
– Стойте, я же еще не закончил!
Вот необыкновенно потрясающий отрывок!
Ну-ка, послушайте:
«И через эту ретрогрессию, обращая созидательный поток жизни к его истокам, мы обретаем знание и сверхзнание, ослепляющий экстаз от возможности чувствовать с удвоенной силой».
О, мне кажется, эти фразы великолепны до абсурда.
По-моему, эти фразы и высказывания Иисуса стоят друг друга.
«А если, Джулиус, ты хочешь испытать этот возвращающий к истокам экстаз вместе с Киской, продолжай в том же духе, и ты его испытаешь.
Но помни, что при этом где-то глубоко в тебе существует желание позитивного созидания, потребность в по-настоящему доверительных отношениях, которые ты захочешь выстроить, когда закончится весь этот процесс активного разложения с его цветами грязи, когда он в большей или меньшей степени обретет свое завершение». Мне очень интересно, о каких это цветах грязи он тут говорит.
Киска, ты самый настоящий цветок грязи.
– Спасибо – а ты кто в таком случае?
– А я, разумеется, еще один цветок, если верить этому письму!
Мы все цветы грязи – Fleurs – ик! – du mal!
Это неподражаемо – Биркин перепахивает Ад – раздирает на куски «Помпадур» – ик!
– Продолжай. Продолжай, – сказал Максим. – Что там дальше?
Это так занимательно!
– Мне кажется, что писать такое – ужасная наглость, – сказала Киска.
– Да-да, я тоже так думаю, – сказал русский. – У него мания величия, разумеется, какая-то форма религиозной одержимости.
Ему кажется, что он Спаситель людей – давай, читай дальше.
– «Разумеется, – нараспев читал Халлидей, – разумеется, доброта и милосердие сопровождали меня на протяжении всей моей жизни». Он прервал чтение и хихикнул.
А затем вновь принялся за письмо, растягивая слова, как самый настоящий пастор. – «Когда-нибудь это желание перестанет терзать нас – желание распадаться на части – эта жажда отрицать все сущее и самих себя, раз за разом становясь все меньше и меньше, вступать в близость с намерением разрушать, использовать секс как орудие уменьшения собственной сущности, отнимая у двух великих стихий – мужчины и женщины – их в высшей степени сложное единение, отвергать старые ценности, превращаться в погоне за ощущениями в стадо дикарей, постоянно искать забвения в необыкновенно омерзительных безумных и бесконечных ощущениях, пылать разрушительным огнем и молиться, что он когда-нибудь выжжет твое нутро до тла».
– Я хочу уйти отсюда, – сказала Гудрун Джеральду и знаком подозвала официанта.
Ее глаза горели, щеки залил румянец.
Странное воздействие письма Биркина, прочитанного вслух фраза за фразой таким звучным и ясным монотонным голосом, которым мог бы гордиться любой священник, было настолько сильным, что кровь бросилась ей в голову и затмила ее рассудок.
Пока Джеральд оплачивал счет, она встала и подошла к столику Халлидея.
Его спутники уставились на нее.
– Извините, – сказала она. – Письмо, которое вы читали, оно подлинное?
– О да, – сказал Халлидей. – Самое что ни на есть подлинное.
– Можно мне посмотреть?
Глупо улыбаясь, он, словно завороженный, протянул ей листок бумаги.
– Спасибо, – сказала она.