– Верно, но все равно плавать там так здорово, так чудесно!
Сестры смотрели, как пловец уплывал все дальше и дальше, под дымчатую сень сцепившихся кронами деревьев, рассекая серую, влажную, тяжелую водную гладь мелкими гребками.
– Тебе хотелось бы оказаться на его месте? – спросила Гудрун, взглянув на Урсулу.
– Да, – ответила та. – Хотя не знаю – там так мокро!
– Вовсе нет, – рассеянно сказала Гудрун.
Она зачарованно смотрела на движение разбегавшихся волн.
Проплыв достаточно большое расстояние, мужчина повернул обратно, теперь уже на спине, и, не поднимая головы от воды, разглядывал стоящих у стенки девушек.
Они видели, как поднимается и опускается на легких волнах его раскрасневшееся лицо, и ощущали на себе его пристальный взгляд.
– Это же Джеральд Крич, – воскликнула Урсула.
– Я вижу, – ответила Гудрун.
Она, не двигаясь, вглядывалась в воду и в лицо, которое пока мужчина плыл вперед, то поднималось над гладью озера, то погружалось в нее.
Он смотрел на них из другой стихии и сознание его превосходства над ними, возможности единолично владеть целым миром наполняло его душу ликованием.
Он был неуязвимым и безупречным.
Ему нравились эти энергичные, разрывающие водную гладь движения, и острое ощущение обволакивающей ноги холодной воды, которая только еще сильнее бодрила его.
Он видел, что в отдалении, с берега за ним наблюдают девушки, и это ему нравилось.
Он поднял руку над водой, приветствуя их.
– Он машет рукой, – сказала Урсула.
– Вижу, – ответила Гудрун.
Они наблюдали за ним.
Он вновь сделал рукой приветственный жест, не подплывая, однако, ближе.
– Он похож на нибелунга, – рассмеялась Урсула.
Гудрун промолчала и все так же не сводила глаз с водной глади.
Внезапно Джеральд развернулся и быстро поплыл в противоположном направлении, на этот раз на боку.
Теперь он был на середине озера, он был одинок и неуязвим, это озеро принадлежало только ему.
Он радовался, что в объятиях этой дотоле неведомой ему стихии не было никого, кроме него, что никто не задавал ему вопросов и не требовал соблюдать условности.
Рассекая воду ногами и телом, он чувствовал себя счастливым – его ничто не сковывало, ничто не связывало, в этом водном мире он был самим собой.
Гудрун страшно завидовала ему.
Ее настолько раздирало желание хотя бы на мгновение оказаться в полном одиночестве в этой водной стихии, что здесь, на дороге, она ощутила себя отлученной от рая.
– Боже, как же чудесно быть мужчиной! – воскликнула она.
– Что-что? – удивленно переспросила Урсула.
– Ты свободен, независим, можешь идти, куда только пожелаешь! – заливаясь румянцем, с горящими глазами взволнованно продолжала Гудрун. – Если ты мужчина и хочешь что-нибудь сделать, то ты это делаешь.
Только перед женщиной сразу же возникает тысяча и одно препятствие.
Урсула спрашивала себя, что занимало мысли Гудрун, что могло породить такой всплеск эмоций.
Ей никак не удавалось понять сестру.
– Что ты задумала? – спросила она.
– Ничего, – торопливо, точно оправдываясь, сказала Гудрун. – Но только представь себе: предположим, мне захотелось поплавать там, в озере.
Это же невозможно, в нашей жизни такое невозможно, я не могу прямо сейчас сбросить одежду и прыгнуть в воду.
Но это же смешно, из-за этого мы не можем ощутить всей прелести жизни.
Она так разгорячилась, так покраснела, так разошлась, что Урсула совсем смутилась.
Сестры пошли дальше, вверх по дороге.
Их путь лежал между деревьями, а чуть выше раскинулась усадьба Шортландс.
Они окинули взглядом длинный приземистый дом, перед которым кедры склоняли свои кроны, а дымка дождливого утра подчеркивала благородство его линий.
Гудрун не сводила с него взгляда.
– Он такой красивый, Урсула, правда? – спросила Гудрун.
– Очень, – ответила Урсула. – В нем столько покоя и очарования…
– У него к тому же есть форма – он часть эпохи.
– Какой эпохи?
– По-моему, восемнадцатого века, века Дороти Вордсворт и Джейн Остен, разве я не права?
Урсула рассмеялась.
– Я не права? – повторила Гудрун.