Они прошли через огромную дверь и вновь вышли в ночь – и, вновь на платформу!
В темном воздухе все еще слышались возбужденные, нечеловеческие голоса, вдоль поезда сновали призрачные видения.
– Кельн – Берлин… – прочитала Урсула табличку, прикрепленную к борту поезда с одной стороны.
– Нам сюда, – сказал Биркин.
И рядом с собой она увидела слова:
«Эльзасс – Лотарингия – Люксембург – Метц, Базель».
– Вот он, Базель!
Подошел носильщик:
–A Bale? La seconde classe? – Voila!
И он взобрался в высокий поезд.
Они последовали за ним.
Некоторые купе были уже заняты.
Но во многих свет не горел – там никого не было.
Багаж был уложен, носильщик получил свои чаевые.
– Nous avons encore? – поинтересовался Биркин, переводя взгляд сначала на часы, а затем на носильщика.
– Encore une demi-heure.
С этими словами голубая униформа удалилась.
Он был некрасивым и заносчивым.
– Идем, – сказал Биркин. – Здесь холодно.
Давай перекусим.
На платформе был вагон-ресторан.
Они пили горячий, жидкий кофе и ели длинные рогалики, разрезанные пополам, в разрез которых была вставлена ветчина. Эти рогалики были настолько толстыми, что Урсула чуть не вывихнула челюсть, пытаясь откусить кусок. Потом они ходили вдоль высоких вагонов.
Все казалось таким странным, таким пустым, словно это был потусторонний мир – все было серым, серым, как грязь, пустынным, покинутым небытием – серым, чудовищным небытием.
Наконец, их поезд устремился навстречу ночи.
В темноте Урсула различала плоские поля, мокрые, пугающие, темные просторы континента.
Довольно скоро они остановились – в Брюгге!
Они ехали дальше по ровной тьме и только иногда их взору открывались спящие фермы, тонкие тополя и пустынные шоссе.
Она сидела, держа Биркина за руку, и ощущала полную безнадежность.
Он же, бледный, недвижный, словно выходец с того света, то выглядывал в окно, то закрывал глаза.
Затем глаза открывались – темные, как мрак, что царил снаружи.
Вот в темноте вновь замерцали огни – это был Гент!
На платформе замелькали призрачные фигуры – удар колокола – и опять движение по темной равнине.
Урсула увидела мужчину с фонарем, выходящего с фермы, расположенной у самых путей, и идущего к темным строениям.
Ей вспомнилось Болото, ее прежняя замкнутая жизнь на ферме в Коссетее.
Боже мой, как же далеко она удалилась от своего детства, но сколько же ей еще предстоит пройти!
В течение одной жизни человек проживает многие эпохи.
Сколько же воспоминаний о детстве, проведенном в тихой селькой местности, в Коссетее и на Болотной ферме, хранилось в пучине ее памяти! Она помнила Тилли, служанку, которая угощала ее хлебом с маслом, посыпанным коричневым сахаром, старую гостиную, где на циферблате дедушкиных часов над цифрами были нарисованы две розовые розы в корзинке. Теперь же она устремляется навстречу неведомому вместе с Биркиным, она была совершенно другим, незнакомым человеком – и эта пропасть между прошлым и настоящим так велика, что казалось, она не помнила, кто она такая, что девочка, играющая во дворе церковном дворе Коссетея, была только неким историческим персонажем, а не ей, Урсулой.
Они прибыли в Брюссель – у них было полчаса на завтрак.
Они сошли с поезда.
Огромные вокзальные часы говорили, что было шесть утра.
В просторной безлюдной комнате отдыха, такой пугающей, всегда пугающей своей пустотой, обширностью пространства, Урсула и Биркин пили кофе и ели рогалики с медом.
Но вот радость – ей удалось умыться горячей водой и причесаться!
Скоро они вновь сели на поезд и продолжили свой путь.
Наступал серый рассвет.
В купе было несколько людей – тучных, цветущих бельгийских дельцов с длинными коричневыми бородами, которые непрестанно говорили на исковерканном французском, но она слишком устала, чтобы следить за ходом разговора.
Поезд постепенно выходил из мрака навстречу слабому свету, и каждый перестук колес нес его навстречу дню.
О, как утомительно было это путешествие!
Слабо вырисовывались призрачные очертания деревьев.
Затем показался белый домик, который был виден уже довольно отчетливо.
Как это возможно?