Мне страшно нравится эта твоя меховая шапочка!
Она окинула взглядом Урсулу, на которой было просторное мягкое пальто с пушистым светлым длинноворсовым меховым воротником и пушистая шапочка из того же светлого меха.
– А ты! – воскликнула Урсула. – Как же чудесно выглядишь ты!
Гудрун напустила на себя беззаботный, равнодушный вид.
– Тебе нравится? – спросила она.
– Твое пальто великолепно! – воскликнула Урсула, но в ее голосе слышались легкие насмешливые нотки.
– Спускайтесь или поднимайтесь, – попросил их Биркин, потому что сестры – рука Гудрун на локте Урсулы – стояли на повороте лестницы, у пролета, ведущего на второй этаж, мешая проходить остальным и развлекая народ в холле – от швейцара у двери до толстого еврея в темном костюме.
Молодые женщины начали медленно подниматься, а Биркин и коридорный шли за ними.
– На второй этаж? – спросила Гудрун через плечо.
– Нет, мадам, на третий – прошу в лифт! – ответил коридорный.
Он метнулся к лифту, стремясь опередить их.
Но сестры и Биркин не обратили на него внимания и, не переставая болтать, направились вверх по второму пролету.
Коридорный, немного разочарованный, последовал за ними.
Восторг сестер от встречи друг с другом был удивителен.
Казалось, они встретились в ссылке и объединили свои силы в борьбе против остального мира.
Биркин смотрел на них с неким недоверием и удивлением.
Когда они искупались и переоделись, появился Джеральд.
Он сиял, точно солнце в морозный день.
– Иди покури с Джеральдом, – попросила Урсула Биркина. – Мы с Гудрун хотим поговорить.
Сестры прошли в комнату Гудрун и стали обсуждать одежду и все увиденное.
Гудрун рассказала Урсуле о случае с письмом Биркина, о том, что произошло в кафе.
Урсула была шокирована и напугана.
– Где это письмо? – спросила она.
– Я его сохранила, – ответила Гудрун.
– Ты ведь отдашь мне его, да? – попросила Урсула.
Но прежде, чем ответить, Гудрун несколько мгновений помолчала:
– Ты правда этого хочешь, Урсула?
– Я хочу его прочитать, – настаивала Урсула.
– Конечно.
Но даже теперь она не могла признаться Урсуле в том, что ей хотелось сохранить его как некое напоминание, символ.
Однако Урсула это поняла, и ей это вовсе не понравилось.
Поэтому она решила сменить тему.
– Чем вы занимались в Париже? – спросила она.
– О, – лаконично отозвалась Гудрун, – тем же, чем и всегда.
Как-то вечером у нас была отличная вечеринка в студии у Фанни Бат.
– Правда?
И вы с Джеральдом там, конечно же, были.
А кто еще был?
Расскажи!
– Ну, – начала Гудрун, – особенно-то рассказывать нечего.
Ты знаешь, что Фанни чудовищно влюблена в этого художника, Билли Макфарлейна.
Он там был – поэтому Фанни не пожалела денег, она тратила их очень щедро.
Там действительно было на что посмотреть!
Разумеется, все чудовищно перепились – но по-своему это было даже интересно, все было не так, как в той грязной лондонской компании.
Дело в том, что здесь были все, кто хоть что-нибудь значил, а это все полностью меняет.
Там был один румын, отличный парень.
Он напился едва ли не до безчувствия, а потом взобрался на верх стремянки, что там стояла, и произнес необычайно прекрасную речь. Урсула, это было необычайно великолепно!
Он начал по-французски: «La vie, c’est une affair d’âmes imperiales» – он говорил это таким красивым голосом, да и сам он такой привлекательный парень – но, в конце концов, он перешел на румынский и никто ничего не понял.
А вот Дональд Гилкрист упился в стельку.
Он разбил свой фужер об пол и заявил, что клянется Богом, он рад, что родился на этот свет, что Бог свидетель, как прекрасно быть живым.