И знаешь, Урсула, это было так … – Гудрун рассмеялась расскатистым смехом.
– А как Джеральд чувствовал себя среди них? – поинтересовалась Урсула.
– Джеральд!
Не поверишь, он распустился, точно одуванчик на солнце! Когда на него находит возбуждение, в нем одном столько распущенности, что хватило бы и на целую сатурналию.
Я даже не скажу тебе, чьей талии не обнимали его руки.
Нет, Урсула, все женщины падали к его ногам.
Там не было ни одной, которая отказала бы ему.
Это так удивительно!
Можешь ли ты это объяснить?
Урсула шутливо задумалась и искорки заплясали в ее глазах.
– Да, – ответила она, – могу.
Он не пропускает ни одной юбки.
– Ни одной!
Можешь себе представить! – воскликнула Гудрун. – Но это так, Урсула, каждая женщина в той мастерской была готова отдаться ему.
В этом есть что-то от Шантиклера – даже Фанни Бат была готова на это, а она-то совершенно искренне любит Билли Макфарлейна!
За свою жизнь я никогда так не удивлялась.
И знаешь, в конце концов, я почувствовала, что во мне одной заключены толпы женщин.
Для него я была не меньше, чем королева Виктория.
Я олицетворяла целую толпу женщин.
Это было так удивительно!
И клянусь, в тот раз султан был только моим.
Глаза Гудрун горели, на щеках пылал румянец, она казалась странной, необыкновенной, ироничной.
Урсула была очарована – и одновременно ей было неловко.
Пришло время переодеваться к ужину.
Гудрун спустилась вниз в открытом платье из ярко-зеленого, затканного золотом шелка с зеленым бархатным корсажем и необычной черно-белой лентой вокруг головы.
Она была очень эффектной, очень привлекательной, что не осталось незамеченным.
Джеральд находился в том полнокровном, цветущем состоянии, когда он был красивее всего.
Биркин наблюдал за ними быстрым, насмешливым и несколько зловещим взглядом, Урсула же почти потеряла голову.
Казалось, их столик окружили колдовские чары, чары, связывающие их воедино, словно на них приходилось больше света, чем на всех остальных в этом обеденном зале.
– По-моему, просто чудесно, что мы здесь! – воскликнула Гудрун. – Снег просто божественный!
Вы заметили, что он наполняет все вокруг восторгом?
Это просто великолепно.
Здесь чувствуешь себя по-настоящему bermenschlich – больше, чем человеком.
– Действительно, – воскликнула Урсула. – Но разве это в некоторой степени не из-за того, что мы просто выбрались из Англии?
– Да, конечно, – отозвалась Гудрун. – В Англии никогда так себя не чувствуешь только по той простой причине, что там на тебя постоянно давит сырость.
В Англии совершенно невозможно дать себе свободу, в этом я абсолютно уверена.
И она вновь принялась за свое блюдо.
Она находилась в состоянии напряженного волнения.
– Это верно, – согласился Джеральд, – в Англии все совершенно по-другому.
Но, возможно, там нам это и не требуется – возможно, в Англии дать себе свободу – это то же самое, что поднести спичку слишком близко к бочке с порохом.
Страшно, что может случиться, если все вдруг дадут себе свободу.
– Боже мой! – воскликнула Гудрун. – Но разве это было бы не чудесно, если бы вся Англия внезапно взорвалась бы подобно множеству феерверков?
– Это невозможно, – сказала Урсула. – Люди слишком отсырели, порох в них подмок.
– Я в этом не уверен, – запротестовал Джеральд.
– Как и я, – вступил в разговор Биркин. – Когда англичане и правда начнут взрываться, все как один, тогда нужно будет заткнуть уши и бежать.
– Такого никогда не будет, – сказала Урсула.
– Посмотрим, – заметил он.
– Разве не удивительно, – вмешалась Гудрун, – что мы благодарим судьбу за то, что у нас появилась возможность убежать из собственной страны.
Я не верю сама себе, я становлюсь совершенно другой, как только ступаю на чужую землю.
Я говорю себе: