Тут силы изменили ей.
«Мою что?? Что же??» – кричала она в душе.
Но он повернулся, удивленный и озадаченный тем, что она попросила его заглянуть в ее чемодан, к которому обычно имела доступ только она одна.
Теперь она повернулась к нему, и в ее потемневших глазах мерцало удивительное изможденное возбуждение.
Она смотрела, как он наклонился к чемодану и, ни на что не обращая внимания, расстегнул слабо застегнутый ремень.
– Твою что?.. – спросил он.
– О, маленькую эмалевую шкатулку – желтую такую, на которой изображен пеликан, клюющий себя в грудь…
Она подошла к нему, опустила свою красивую обнаженную руку в чемодан и знающе отложила некоторые вещи, под которыми лежала изысканно расписанная шкатулка.
– Видишь, вот она, – сказала Гудрун, поднося ее к его лицу.
Он опешил.
Она предоставила ему застегивать чемоданы, а сама быстро заплела волосы на ночь и села на кровать, чтобы развязать ботинки.
Больше она спиной к нему не поворачивалась.
Он был озадачен, растерян, но так ничего и не понял.
Теперь она повелевала им.
Она знала, что он не заметил ее дикого испуга.
Ее сердце все еще тяжело билось.
Дура, какая же она дура, что позволила довести себя до такого состояния!
Как же она благодарила Бога за крайнюю слепоту Джеральда!
Слава Богу, он ничего не заметил!
Она медленно расшнуровала ботинки, он тоже начал раздеваться.
Слава Богу, кризис прошел!
Сейчас она чувствовала к нему нежность, сейчас она почти любила его.
– Да, Джеральд, – ласково и дразняще рассмеялась она, – какую ловкую игру ты провел с профессорской дочкой – разве не так?
– Какую еще игру? – спросил он, оглядываясь на нее.
– Да она влюбилась в тебя – она же по уши влюблена в тебя! – сказала Гудрун самым веселым, самым игривым своим голосом.
– Я так не думаю, – ответил он.
– «Он так не думает!» – передразнила его Гудрун. – Да бедная девочка лежит сейчас, вся обуреваемая страстью, и умирает от любви к тебе.
Она думает, что ты удивительный, о, что ты самый прекрасный, прекраснее любого мужчины на свете. Нет, ну разве это не смешно?
– Почему смешно? Что здесь такого смешного? – поинтересовался он.
– Смешно смотреть, как ты заставил ее полюбить себя, – сказала она укоряющим тоном, который задел нотки мужского тщеславия в его душе. – Ну правда, Джеральд, бедная девочка!
– Я ей ничего не сделал, – сказал он.
– Постыдился бы просто так выбивать опору у нее из-под ног.
– Так мы же только танцевали, – ответил он с мимолетной усмешкой.
– Ха-ха-ха! – рассмеялась Гудрун.
Ее насмешка отдалась в его теле загадочным эхом.
Во сне он сжался на кровати в комок, точно закутавшись в собственную мощь, внутри которой, однако, зияла пустота.
А Гудрун спала крепким сном победителя.
Внезапно она проснулась, точно от толчка.
Маленькую, отделанную деревом комнатку освещало восходящее солнце, проникавшее в низкое окно.
Когда она приподняла голову, то увидела долину – увидела снег, который приобрел розоватый, едва видный магический оттенок, увидела частокол из сосновых деревьев у самого подножья склона.
И по этому едва освещенному пространству двигалась какая-та маленькая фигурка.
Она взглянула на его часы; было семь утра.
Он все еще спал.
А у нее сна не было ни в одном глазу, это откровенное, железное бодрствование было страшным.
Она лежала и смотрела на него.
Он спал, подчиняясь своему организму и усталости.
Она почувствовала к нему искреннее уважение.
До сих пор она боялась его.
Она лежала и думала о нем – о том, что он представлял из себя, кем он был в этом мире.
У него была твердая, независимая от суждения остальных людей воля.