Окружающий ее мир казался ей садом, где вместо цветов, которых жаждало ее сердце, были горные пики.
Джеральд в этот момент для нее не существовал.
Она прижалась к нему, когда они покатились вниз по крутому склону.
Ей казалось, что ее чувства перетираются в мелкую пыль на некоем жернове, жарком, как огонь.
С обеих сторон из-под полозьев саней летел снег, как летят искры от затачиваемого лезвия; белое одеяло вокруг них неслось быстрее и быстрее, белый склон ярким пламенем летел на нее, и она, пролетая через эту слепящую белизну, растворялась в ней подобно искрящейся капле.
В самом низу был резкий поворот, и сани, замедляя ход, накренились так, что Гудрун и Джеральду показалось, что они сейчас упадут на землю.
Сани остановились.
Но когда Гудрун поднялась на ноги, они ее не держали.
Она издала странный возглас, обернулась и прильнула к Джеральду, спрятав лицо у него на груди, теряя сознание и цепляясь за него.
На нее накатила чернота и она несколько мгновений недвижно висела на нем.
– Что с тобой? – произнес он. – Тебе плохо?
Но она ничего не слышала.
Когда она пришла в себя, она встала и удивленно огляделась.
Ее лицо было бледным, а огромные глаза ярко блестели.
– Что такое? – повторил он. – Из-за меня тебе стало дурно?
Она посмотрела на него сияющим взглядом человека, пережившего перерождение, и с какой-то пугающей веселостью расхохоталась.
– Нет, – ликующе воскликнула она. – Это был самый прекрасный момент в моей жизни.
И она смотрела на него, продолжая смеяться своим рассыпчатым, высокомерным смехом, словно одержимая дьяволом.
Его сердце пронзило острое лезвие, но он не обратил внимания, ему было все равно.
Они вновь вскарабкались наверх и вновь полетели вниз по белому пламени – это было прекрасно, прекрасно!
Гудрун, запорошенная снегом, смеялась, сияя глазами, Джеральд отлично управлял санями.
Он чувствовал, что мог бы провести санки по волоску, что он мог бы прорезать ими небо и вонзиться в самое их сердце.
Ему казалось, что летящие сани – это вырвавшаяся на свободу его сила, ему нужно было только двигать руками, настолько он слился с движением.
Они исследовали и остальные склоны, надеясь найти другие спуски.
Ему казалось, что должно быть что-то получше того, что им было уже известно.
И он нашел то, что ему было нужно, – идеально длинный, крутой склон, спускавшийся к подножью скалы, ведущий к растущим у основания деревьям.
Он знал, что там было опасно.
Но он также знал и то, что он смог бы провести сани между своими пальцами.
Первые дни пролетели, наполненные блаженным ощущением физического движения – все катались на санях, на лыжах, на коньках, с головой окунувшись в скорость и белизну, которые на это время стали для них жизнью и уносили их души в запредельный мир нерукотворных абстракций – ускорения, тяжести и вечного, замерзшего снега.
В глазах Джеральда появилось новое жесткое необычное выражение и, когда он скользил на своих лыжах, он больше походил на некий мощный, роковой символ, чем на человека – каждый мускул растягивался, повинуясь идеальной траектории, тело, бездушное, лишенное разума, устремлялось вперед, выписывая фигуры вдоль одной силовой линии.
По счастью, в один день шел снег и им пришлось остаться дома: в противном случае, по мнению Биркина, они вообще бы забыли о том, что такое человеческая речь, и общались бы только криками и возгласами, точно представители некоего неизвестного вида снежных существ.
Днем сложилось так, что Урсула сидела в Reunionsaal и разговаривала с Лерке.
В последнее время он казался каким-то грустным.
Но сегодня он как обычно был оживленным и искрился насмешливым лукавством.
Но Урсула подумала, что он из-за чего-то переживает.
Да и его спутник – большой, светловолосый приятной наружности молодой человек – чувствовал себя не в своей тарелке, расхаживая по комнате так, словно не находил себе места, словно что-то на него давило, а он пытался восстать против этого.
Лерке почти не говорил с Гудрун.
А его друг напротив постоянно дарил ей свое мягкое, слишком уж почтительное внимание.
Гудрун хотелось поговорить с Лерке.
Он был скульптором, и ей хотелось узнать его видение искусства.
К тому же ее привлекала его фигура.
Он походил на маленького бродягу – это заинтриговало ее – и одновременно на старика – это подстегивало ее интерес; к тому же в нем чувствовалось какое-то сверхъестественное одиночество, самодостаточность, отсутствие каких-либо связей с другими людьми, из-за чего ее глаз сразу же увидел в нем художника.
Он трещал, словно сорока, лукаво играл словами, его шутки иногда были остроумными, однако большая их часть таковой не была.
И, несмотря на все его шутовство, в карих глазах гнома Гудрун улавливала мрачный взгляд и безвольную печаль.
Ее заинтересовала его фигура – фигура мальчика, бездомного бродяги.
Он и не пытался скрыть ее.
На нем всегда был простой суконный костюм с бриджами до колен.
У него были тонкие ноги, но он даже и не пытался прятать их, что для немца уже само по себе было уникально.
Он никогда ни на что не разбрасывался, ни на какие мелочи, – несмотря на всю его видимую игривость, он всегда оставался замкнутым в себе.
Ляйтнер, его спутник, был отличным спортсменом, к тому же очень привлекательным – у него были длинные ноги и голубые глаза.