Иногда Лерке катался на санях или на коньках, но он не вкладывал в это душу.
И его изящные тонкие ноздри, ноздри чистокровного уличного бродяги, презрительно подрагивали, когда он видел гимнастические представления Ляйтнера.
Было очевидно, что мужчины, путешествовавшие и жившие вместе, делившие одну спальню, теперь достигли момента, когда стали противны друг другу.
Ляйтнер ненавидел Лерке уязвленной, корчащейся, беспомощной ненавистью, Лерке же обращался с Ляйтнером с изысканным презрением и сарказмом.
Скоро этим двоим предстояло расстаться.
Они уже довольно редко бывали вместе.
Ляйтнер постоянно навязывался то тому, то другому, всегда подчиняясь какому-либо замыслу, Лерке же большую часть времени проводил в одиночестве.
Выходя на улицу, он надевал вестфальскую шапочку – плотно облегающую голову коричневую бархатную тулью с огромными коричневыми клапанами, закрывавшими уши, и из-за этого он походил на вислоухого кролика или на тролля.
У него было коричнево-красное лицо с сухой блестящей кожей, на которой при любом движении мышц появлялись морщинки.
У него были чудесные глаза – карие и навыкате, точно глаза кролика или тролля, или как глаза заблудшего существа. В этих глазах сияло странное, тупое, обездоленное выражение, некое знание, и то и дело мелькали искры сверхъестественного пламени.
Когда бы Гудрун ни заговаривала с ним, он не отвечал ей, замыкаясь в себе, и только смотрел на нее настороженным взглядом, не устанавливая с ней связи.
Он дал ей понять, что ему неприятны ее медленный французский и еще более медленный немецкий.
Что касается его английского, то он слишком стеснялся говорить на нем.
Тем не менее, он понимал большую часть из того, что говорилось.
И Гудрун, заинтересовавшаяся им, оставила его в покое.
Однако, когда сегодня она спустилась в бар, он в это время разговаривал с Урсулой.
Его красивые черные волосы почему-то вызвали в ее памяти образ летучей мыши – на его округлой, чувственной голове их было мало, а по вискам и того меньше.
Он сидел, нахохлившись, словно в душе он и был этой летучей мышью.
И Гудрун видела, что он начинает постепенно доверять Урсуле, неохотно, медленно, угрюмо, по крупинкам раскрываясь перед ней.
Она подошла и села рядом с сестрой.
Он посмотрел на нее, и отвел взгляд, словно не заметил ее.
Но на самом деле она крайне его интересовала.
– Черносливка, ну не интересно ли, – начала Урсула, обращаясь к сестре, – герр Лерке работает над огромным фризом для одной кельнской фабрики, наружным фризом.
Она взглянула на его тонкие бронзовые нервные руки – цепкие, как лапы, как «когти», совершенно не похожие на руки человека.
– Из чего он будет? – спросила она.
– Aus was? – повторила Урсула.
– Granit, – ответил он.
Разговор превратился в лаконичный диалог между соратниками по искусству.
– Какой рельеф? – поинтересовалась Гудрун.
– Alto relievo.
– А высота?
Гудрун было очень интересно представлять, как он работает над огромным гранитным фризом для огромной гранитной фабрики в Кельне.
Она получила некоторое представление о его замысле.
На фризе изображалась ярмарка, крестьяне и ремесленники в современных одеждах, наслаждающиеся развлечениями, – пьяные и потешные, смешно катающиеся на каруселях, глазеющие на представления, целующиеся, спотыкающиеся, дерущиеся, качающиеся на качелях, стреляющие в тирах, – настоящий хаос движения.
Последовал быстрый обмен техническими подробностями.
Гудрун была поражена.
– Как же великолепно иметь такую фабрику! – воскликнула Урсула. – А здание красивое?
– О да, – ответил он. – Фриз вписывается в общую архитектуру.
Да, это монументальное сооружение.
Затем он успокоился, передернул плечами и продолжил:
– Скульптура и архитектура должны сопровождать друг друга.
Прошли дни неуместных статуй, как закончился век фресок.
Дело в том, что скульптура всегда является частью замысла архитектора.
А поскольку церквям место теперь только в музеях, поскольку теперь нас больше занимает бизнес, так сделаем наше место работы искусством – а нашу фабрику собственным Парфеноном, ecco!
Урсула задумалась.
– Полагаю, – сказала она, – вовсе не обязательно, чтобы наши крупнейшие фабрики были такими уродливыми.
Он тут же оживился.
– Вот именно! – воскликнул он. – Вот именно!
Местам, где мы работаем, не только не обязательно быть уродливыми, но мало того, их уродство, в конце концов, разрушает все созданное.
Люди не будут долго терпеть такое невыносимое уродство.