– Неважно, – быстро ответила она. – Такая уж я.
Она знала, что он любит ее, она была в нем уверена.
Однако она не выносила, когда кто-то пытался подчинить ее себе, ей не нравилось, что он допрашивал ее.
Она с восторгом отдавала себя, позволяя ему себя любить.
Она чувствовала, что, несмотря на всю радость, которую он испытал, когда она отдала себя ему, ему тоже стало немного грустно.
Она подчинялась тому, что он делал.
Но она не могла стать собой, она не осмеливалась обнажить свою сущность и встретиться с его обнаженной сущностью, отказавшись от всех примесей, забывшись вместе с ним в порыве веры.
Она либо отдавала себя ему, либо же подчиняла его себе и наслаждалась им.
Она наслаждалась им без остатка.
Но они никогда не переживали полную близость одновременно, один из них все время отставал.
Тем не менее, она радовалась надежде, она ликовала и чувствовала себя свободной, чувствовала, что жизнь и свобода бурлят в ней.
А он некоторое время оставался неподвижным, мягким и терпеливо ждал.
Они сделали все необходимые приготовления, собираясь уехать на следующий день.
Для начала они пошли в комнату Гудрун, где они с Джеральдом только что переоделись к ужину.
– Черносливка, – сказала Урсула, – думаю, завтра мы уедем.
Не могу больше выносить этот снег.
Он ранит мою кожу и мою душу.
– Он и правда ранит душу, Урсула? – несколько удивленно спросила Гудрун. – Я согласна, что он ранит кожу – это ужасно.
Но мне казалось, что душа от него только ликует.
– Нет, только не моя.
Он ранит ее, – сказала Урсула.
– Вот как! – воскликнула Гудрун.
В комнате воцарилось молчание.
И Урсула и Биркин почувствовали, что Гудрун и Джеральд почувствовали облегчение, узнав об их отъезде.
– Вы поедете на юг? – спросил Джеральд, и в его голосе послышалась скованность.
– Да, – сказал Биркин, отворачиваясь.
В последнее время между мужчинами установилась непонятной природы враждебность.
С самого своего приезда Биркин был рассеянным и безразличным ко всему, он отдался на волю призрачных, легких волн, никем не замечаемый и терпеливо выжидающий; Джеральд же напротив был постоянно напряжен и заключен в кольцо белого света, непрестанно ведя борьбу.
Оба они вызывали друг в друге неприязненные чувства.
Джеральд и Гудрун были очень добры к отъезжающим, желая им всего наилучшего, как делают это дети.
Гудрун пришла в спальню Урсулы, держа в руках три пары ярких чулок, за страсть к которым она обрела нежеланную известность, и бросила их на кровать.
Это были шелковые чулки – красно-оранжевые, васильково-синие и серые, все купленные ею в Париже.
Серые чулки были вязаные, тяжелые, без единого шва.
Урсула была в смятении.
Она знала, что Гудрун должна была очень любить ее, раз была готова расстаться с такими ценностями.
– Я не могу отнять их у тебя, Черносливка! – вскричала она. – Я ни в коем случае не могу лишить тебя их – этих сокровищ.
– Правда ведь, они настоящие сокровища? – воскликнула Гудрун, с завистью рассматривая подарки. – Правда ведь, они прекрасны!
– Да, ты обязана оставить их себе, – сказала Урсула.
– Они мне не нужны, у меня есть еще три пары.
Я хочу, чтобы ты взяла их – я хочу, чтобы ты их взяла.
Они твои, вот… – и дрожащими взволнованными руками она засунула любимые чулки Урсуле под подушку.
– От прекрасных чулок получаешь самое настоящее удовольствие, – сказала Урсула.
– Верно, – согласилась Гудрун, – самое великолепное удовольствие.
И она села на стул.
Было очевидно, что она пришла поговорить на прощание.
Урсула, не зная, чего хотела ее сестра, молча ждала.
– Как ты считаешь, Урсула, – довольно скучным тоном начала Гудрун, – ты уезжаешь навсегда и никогда больше не вернешься? Так обстоят дела?
– О, мы вернемся, – возразила Урсула. – Дело ведь не в переездах.
– Да, я понимаю.
Но в духовном плане, так сказать, вы уезжаете от всех нас?