Урсула вздрогнула.
– Я не знаю, что с нами произойдет, – сказала она. – Знаю только, что мы куда-то едем.
Гудрун помедлила.
– Ты довольна? – спросила она.
Урсула на мгновение задумалась.
– Полагаю, я очень довольна, – ответила она.
Но Гудрун все поняла, увидев в лице сестры непроизвольное свечение, а не прислушиваясь к ее неуверенному голосу.
– А ты не думаешь, что тебе захочется возобновить старые связи – с отцом и со всеми нами, Англией, раз уж на то пошло, и миром мысли – ты не думаешь, что тебе понадобится все что в твоем мире?
Урсула молчала, пытаясь представить себе это.
– Я думаю, – вырвалось у нее через какое-то время, – что Руперт прав – когда тебе хочется жить в новом мире, ты падаешь в него из старого мира.
Гудрун пристально наблюдала за сестрой с бесстрастным лицом.
– Я вполне согласна, что человеку хочется жить в новом мире, – сказала она. – Но я считаю, что новый мир – это продолжение старого, и что если ты запираешься там наедине с одним человеком, то ты вовсе не обретаешь новый мир, ты просто замыкаешься в своих собственных иллюзиях.
Урсула выглянула в окно.
В душе она начала сопротивляться и ей стало страшно.
Она всегда боялась слов, так как понимала, что сила высказывания всегда могла заставить ее поверить в то, во что она на самом деле никогда не верила.
– Возможно, – сказала она, чувствуя недоверие как к себе самой, так и ко всему остальному. – Но, – добавила она тут же, – я считаю, что нельзя обрести ничего нового до тех пор, пока тебя заботит старое – понимаешь, о чем я? – даже простая борьба с прежним миром означает, что ты все еще его часть.
А раз так, значит, оно того не стоит.
Гудрун поправилась.
– Да, – согласилась она. – В некотором смысле человек создан из того мира, в котором он живет.
Но разве мы не заблуждаемся, думая, что из него можно выбраться?
В любом случае, коттедж в Абруцци или где-нибудь еще – это не новый мир.
Нет, единственное, на что пригоден мир, так это на то, чтобы дождаться его конца.
Урсула отвела взгляд.
Ее пугал этот спор.
– Но ведь может быть что-то еще, разве нет? – спросила она. – Можно увидеть его закат в своей душе, причем задолго до того, как конец наступит в реальном мире.
А когда ты увидел свою душу, ты становишься чем-то иным.
– А разве можно увидеть конец света в своей душе? – спросила Гудрун. – Если ты говоришь, что можно увидеть конец всему, чему суждено случиться, то тут я с тобой не соглашусь.
Я просто не могу согласиться.
В любом случае, ты же не перенесешься внезапно на новую планету, только потому, что будешь думать, что можешь увидеть закат этой планеты.
Урсула внезапно выпрямилась.
– Да, – сказала она. – Да, я знаю.
У меня больше нет связей с этим миром.
У меня другая сущность, которая принадлежит другой планете, не этой.
Нужно только спрыгнуть.
Гудрун несколько мгновений раздумала над этим.
И на ее лице появилась насмешливая, едва ли не презрительная усмешка.
– А что будет, если ты окажешься в вакууме? – язвительно вскричала она. – В конце концов, здесь царят одни и те же идеи.
Вы, которые ставите себя выше других, не можете отрицать того, например, что любовь – это самое высшее начало, как на небе, так и на земле.
– Нет, – сказала Урсула, – все не так.
Любовь слишком человечна и слишком ограниченна.
Я верю в то, что неподвластно человеку, и чего любовь является только малой частичкой.
Я верю, что то, что суждено нам осуществить, приходит к нам из неведомого, и это что-то бесконечно превывающее любовь.
Это нечто не принадлежит человеку.
Гудрун пристально смотрела на Урсулу спокойным взглядом.
Она одновременно и восхищалась сестрой и презирала ее.
И внезапно она отвернулась и холодно и угрюмо произнесла:
– Ну, дальше любви я пока что не продвинулась.
В мозгу Урсулы пронеслась мысль:
«Ты никогда не любила, поэтому-то ты и не можешь вырваться за пределы любви».
Гудрун поднялась, подошка к Урсуле и обвила рукой ее шею.