– Иди и ищи свой новый мир, дорогая, – и в ее голосе звенела неискренняя доброжелательность. – В конце концов, самое приятное путешествие – это поиск Благословенных Островов твоего Руперта.
Ее рука замерла на шее Урсулы, она прикоснулась пальцами к щеке Урсулы.
Последняя же почувствовала себя очень неуютно.
В покровительственном отношении Гудрун чувствовалось желание обидеть, и Урсуле было слишком больно.
Почувствовав сопротивление, Гудрун неловко отстранилась, перевернула подушку и опять показала чулки.
– Ха-ха! – деланно рассмеялась она. – Только послушай, о чем мы говорим – о новых и старых мирах!
И они принялись обсуждать более земные темы.
Джеральд и Биркин пошли вперед, ожидая, когда их нагонят сани, увозившие отъезжающих.
– Сколько вы еще здесь пробудете? – спросил Биркин, смотря на очень красное, почти ничего не выражающее лицо Джеральда.
– О, не могу сказать, – ответил тот. – Пока нам не надоест.
– Не боитесь, что снег растает прежде? – спросил Биркин.
Джеральд рассмеялся.
– А он тает? – спросил он.
– Так значит все в порядке? – продолжал Биркин.
Джеральд слегка прищурился.
– В порядке? – переспросил он. – Я никогда не понимал, что означают эти простые слова.
Все в порядке и все не в порядке, разве в какой-то момент они не начинают означать одно и то же?
– Может и так.
А как насчет возвращения? – спросил Биркин.
– О, не знаю.
Мы можем никогда не вернуться.
Я не оглядываюсь назад и не смотрю вперед, – сказал Джеральд.
– …И не говорю о том, чего нет, – продолжил Биркин.
Джеральд устремил вдаль рассеянный взор своих ястребиных глаз, зрачки в которых стали совсем крохотными.
– Нет, я чувствую, что конец близок.
Мне кажется, Гудрун станет моей погибелью.
Не понимаю – она такая нежная, ее кожа похожа на шелк, ее руки тяжелые и мягкие.
Почему-то это иссушает мое сознание, выжигает мой разум.
Он отошел на несколько шагов, все также глядя вперед, не отрывая взгляда. Его лицо походило в этот момент на маску, используемую в каком-то ужасном религиозном культе.
– От этого мое сердце и моя душа разрываются на части, – говорил он, – и я больше не могу видеть.
Однако мне хочется оставаться слепым, мне хочется, чтобы все рвалось на части, я не хочу, чтобы все было иначе.
Он говорил, словно в трансе, слова лились непроизвольно, а на лице застыло бесстрастное выражение.
Внезапно он сбросил с себя эти чары и злобно, но подавленно, взглянул на Биркина и сказал:
– Знаешь ли ты, что такое испытывать страдания в объятиях женщины?
Она такая красивая, такая совершенная, она кажется тебе такой хорошей, она разрывает тебя на куски, словно шелковую тряпку. Каждое прикосновение, каждое мгновение врезается в тебя каленым железом – ха, вот оно, совершенство, когда ты взрываешься, когда ты разлетаешься на мелкие кусочки!
А после… – он остановился на снегу и внезапно разомкнул сжатые в кулаки руки, – а после нет ничего – твой мозг превратился в обугленные осколки и – он повел вокруг странным театральным движением – все разлетелось. Ты ведь понимаешь о чем я – это божественный опыт, нечто конечное – и вот – ты иссыхаешь, словно тебя ударила молния.
Он шел молча.
Его поведение выглядело как бравада, но это было искренняя бравада доведенного до отчаяния человека.
– Разумеется, – продолжал он, – я никогда бы такого не испытал!
Это идеальный опыт.
А она чудесная женщина.
Но – как же я ее иногда ненавижу!
Даже удивительно…
Биркин взглянул на него странным, почти бессознательным взглядом.
Джеральд, казалось, ничего не чувствовал, хотя и говорил такое.
– Но, может, тебе уже достаточно? – спросил Биркин. – Ну получил ты то, что тебе было нужно.
Зачем же бередить старую рану?
– О, – ответил Джеральд, – понятия не имею.
Но ничего еще не закончено.
И они пошли дальше.