Его разум погрузился во тьму, он едва держался на ногах.
Его охватила страшная слабость, он почувствовал, что может рухнуть на пол.
Сбросив одежду, он упал на кровать и лежал там, как лежит человек, на которого нахлынул мрак, мрак поднимающийся и опускающийся, точно черное волнующееся море.
Он лежал почти в безумии, поддавшись этой странной, чудовищной качке.
Через какое-то время она выскользнула из своей постели и подошла к нему.
Он не шелохнулся и так и лежал к ней спиной.
Он почти не ощущал себя.
Она обвила руками его ужасающее, бесчувственное тело и прижалась щекой к его твердому плечу.
– Джеральд… – прошептала она, – Джеральд.
В нем не было никакой перемены.
Она прижала его к себе.
Она прижалась грудью к его плечам, поцеловала их через ткань ночной рубашки.
Она смотрела на его напряженное, бездвижное тело.
Она возбужденно настаивала, ее воля должна была заставить его поговорить с ней.
– Джеральд, дорогой! – прошептала она, наклоняясь к нему и целуя его в ухо.
Играющее, порхающее над его ухом ее дыхание, казалось, сняло скованность.
Она почувствовала, как его тело постепенно расслабляется, что оно больше не было таким ужасающе, неестественно жестким.
Ее руки обвили его ноги, бедра и лихорадочно двинулись вверх.
По его жилам вновь потекла горячая кровь, его ноги расслабились.
– Повернись ко мне, – настойчиво и ликующе прошептала она, забывшись.
Наконец-то он отошел, и его тело вновь обрело свои тепло и гибкость.
Он повернулся к ней и сжал в объятиях.
И когда он почувствовал на своем теле ее тепло, ее восхитительную и удивительную мягкость и податливость, его руки напряглись.
Он словно пытался раздавить ее, лишить ее сил.
Теперь его разум превратился в твердый и неуязвимый алмаз, и не было смысла ему сопротивляться.
Она боялась его страсти – таким напряженным, отвратительным и обезличенным было это разрушавшее ее до самого основания чувство.
Она чувствовала, что его страсть убьет ее.
Что она ее уже убивала.
– Боже, Боже мой! – воскликнула она, корчась в его объятиях, чувствуя, как внутри нее гибнет сама жизнь.
И когда он целовал и успокаивал ее, дыхание медленно вырвалось из ее губ, словно она утратила все силы и умирала.
– Неужели я умру, неужели я умру? – повторяла она про себя, но ни ночь, ни он сам не могли ответить ей на этот вопрос.
Тем не менее, на следующий день она, а точнее та ее часть, что еще не была разрушена, что осталась нетронутой и настороженной, никуда не ушла, она осталась, чтобы завершить начатое, не признаваясь в своей слабости.
Он почти не оставлял ее в одиночестве, он преследовал ее, словно тень. Он будто превратился в ее судьбу, постоянно твердившую: «ты должна» и «ты не должна».
Иногда перевес сил был на его стороне, а она была неизмеримо слабой, стелющейся по земле, подобно тихому ветерку; иногда все было наоборот.
Но чаша весов склонялась то на одну, то на другую сторону – один существовал, потому что был уничтожен другой, один поднимался вверх, потому что второго сровняли с землей.
«В конце концов, – говорила она себе, – я уйду от него».
«Я смогу от нее освободиться», – говорил он себе в пароксизме страдания.
И он задался целью освободиться от нее.
Он собрался даже было уехать и оставить ее у разбитого корыта.
Но впервые в жизни его воля подвела его.
«Но куда мне идти?» – спрашивал он себя.
«Разве ты не можешь быть самодостаточным?» – повторял он про себя, пытаясь собрать остатки своей гордости.
«Самодостаточным!» – повторял он, как заклинание.
Вот Гудрун, казалось ему, была самодостаточной, она была замкнутой на себя и цельной, словно вещь в футляре.
В душе он понимал это с какой-то спокойной трезвой рассудительностью и соглашался с тем, что она имеет право на то, чтобы замыкаться в себе, быть цельной, не испытывать желания.
Он понимал это, он допускал это, ему нужно было только сделать последнее усилие, чтобы обрести такую же цельность.
Он знал, что от него требуется еще одно усилие воли, которое поможет ему обратить свои действия на себя, замкнуться в себе, подобно тому, как замкнут в себе камень – неуязвимое, цельное, изолированное от мира совершенство.
Такие мысли всколыхнули в нем страшную растерянность.
Да сколько бы он ни старался усилием воли стать неуязвимым и самодостаточным, одного желания было мало, а просто стать таковым он не мог.
Он понимал, что для того чтобы просто существовать, ему нужно полностью избавиться от Гудрун – оставить ее, если ей хотелось, чтобы он ее оставил, ничего от нее не требуя, ничего не прося.