– Полагаю, это очередная газетная чушь, – сказал Биркин.
– Нет, похоже, автор говорит искренне и причем сам в этом верит, – ответил Джеральд.
– Дай-ка мне, – попросил Биркин, протягивая руку за газетой.
Подошел поезд, они прошли в вагон-ресторан и сели друг против друга за маленький столик возле окна.
Биркин просмотрел газету, затем взглянул на Джеральда, который дожидался, пока тот закончит.
– Мне кажется, он действительно думает искренне, – сказал он, – правда, если он вообще о чем-нибудь думает.
– Так ты считаешь, что дела обстоят именно так?
Ты правда считаешь, что нам нужны новые убеждения?
Биркин пожал плечами.
– Мне кажется, что люди, которые утверждают, что им нужна новая религия, принимают это новое самыми последними.
Им действительно нужна новизна.
Но досконально изучить жизнь, на которую мы сами себя обрекли, и отказаться от нее, – вот этого мы не сделаем никогда.
Человек должен всей душой жаждать отринуть старое, только в этом случае сможет появиться что-то новое – это истинно даже в масштабах одной личности.
Джеральд неотрывно смотрел на него.
– Ты считаешь, что нам нужно разорвать все ниточки, что связывают нас с этой жизнью, и просто взять и расправить крылья? – спросил он.
– С этой жизнью – да.
Нам нужно полностью ее разрушить или же она задушит нас, как старая кожа душит выросший из нее организм.
Потому что больше растягиваться она уже не сможет.
В глазах Джеральда зажглась загадочная легкая улыбка, хладнокровная и заинтересованно-удивленная.
– И с чего же, по-твоему, нужно начинать?
Ты считаешь, что следует перестроить весь общественный порядок? – спросил он.
Маленькая, напряженная морщинка прорезала лоб Биркина.
Ему тоже не терпелось продолжить разговор.
– Я вообще ничего не считаю, – ответил он. – Если нам и правда захочется лучшей доли, то придется уничтожать старые порядки.
А до тех пор всякие предложения – это лишь скучная забава для людей с большим самомнением.
Легкая улыбка в глазах Джеральда постепенно угасла, и он поинтересовался, пристально смотря на Биркина ледяным взглядом:
– Ты правда думаешь, что все настолько плохо?
– Абсолютно.
Улыбка появилась вновь.
– И в чем ты усмотрел признаки краха?
– Во всем, – ответил Биркин. – Мы все время отчаянно лжем.
Одно из наших умений – лгать самим себе.
У нас есть идеал совершенного мира – мира понятного, лишенного путаницы и самодостаточного.
И, руководствуясь этим идеалом, мы наполняем его грязью; жизнь превращается в уродливый труд, люди – в копошащихся в грязи насекомых, только для того чтобы твои шахтеры могли поставить в свою гостиную пианино и чтобы в твоем современном доме был дворецкий, а в гараже автомобиль. А в масштабах нации наша гордость – это «Ритц» и «Эмпайр», Габи Деслиз и воскресные газеты.
Это же просто чудовищно.
После такой тирады Джеральду потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями.
– Ты хочешь заставить нас отказаться от домов и вернуться к природе? – спросил он.
– Я вообще не хочу никого заставлять.
Люди вольны делать только то, что им хочется… и на что они способны.
Если бы они были способны на что-нибудь другое, они бы и были совершенно другими.
Джеральд вновь задумался.
Он не собирался обижать Биркина.
– А ты не думаешь, что это, как ты сказал, пианино этого самого шахтера является символом искренности, символом подлинного желания привнести в шахтерские будни возвышенное?
– Возвышенное? – воскликнул Биркин. – Да уж.
Удивительно, на какие высоты вознесет их это роскошное пианино!
Насколько же оно поднимет его в глазах соседей-шахтеров!
Его отражение увеличится в глазах соседей, как увеличилась фигура того путника в Брокенских горах, с помощью пианино он вырастет на несколько футов, и будет самодовольно этому радоваться.
Он живет ради этого брокенского эффекта, ради своего отражения в глазах других людей.
Как и ты.
Если ты – важный человек в глазах человечества, то ты важный человек и в своих собственных глазах.