– Всегда.
Этот ваш Джеральд даст вам нужную сумму, только попросите.
Она глубоко покраснела.
– Лучше попрошу у кого-нибудь другого, – с трудом выдавила она, – только не у него.
Лерке пристально рассматривал ее.
– Отлично, – сказал он. – Значит, это будет кто-то другой.
Только не возвращайтесь туда, в Англию, в ту школу.
Это было бы глупо.
Вновь воцарилась пауза.
Он боялся напрямик предложить ей поехать с ним, он даже еще был не вполне уверен, что она была ему нужна; она же боялась, что он ее спросит.
Он покинул собственное убежище, он был необычайно щедр, разделив с ней свою жизнь, хотя бы даже и на один день.
– Единственное место, где я была, это Париж, – сказала она, – но там совершенно невыносимо.
Она пристально посмотрела на Лерке неподвижным взглядом расширившихся глаз.
Он наклонил голову и отвернулся.
– Только не Париж! – сказал он. – Там тебе приходится весь день крутиться, как белке в колесе – бросаясь от religion d’amour к новомодным «измам», к очередному обращению к Иисусу.
Едемте в Дрезден.
У меня там студия – я могу дать вам работу – о, это будет несложно.
Я не видел ваших работ, но я в вас верю.
Едемте в Дрезден – в этом красивом городе приятно жить, причем жизнь там вполне сносна, если такое можно сказать о жизни в городе.
Там есть все – нет только парижских глупостей и мюнхенского пива.
Он выпрямился и сухо посмотрел на нее.
Ей нравилось в нем то, что он говорил с ней так просто, так откровенно, как с самим собой.
Для начала он был соратником по искусству, близким ей по духу существом.
– Париж – нет, – размышлял он, – меня от него тошнит.
Фу – l’amour.
Она мне ненавистна.
L’amour, l’amore, die Liebe – неважно, на каком языке, но она вызывает у меня отвращение.
Женщины и любовь – скучнее и не придумаешь.
Она слегка обиделась.
В то же время его слова отвечали его чувствам.
Мужчины и любовь – скучнее не бывает.
– Я согласна, – сказала она.
– Скука, – повторил он. – Какая разница, та на мне шляпа или другая.
Так и любовь.
Шляпа мне вообще не нужна, я ношу ее только для удобства.
Так и любовь мне нужна только для удобства.
Вот что я вам скажу, gnadige Frau – он наклонился к ней, а затем сделал странный быстрый жест, точно от чего-то отмахиваясь – хорошо, gnadige Fraulein – вот что я вам скажу: я отдал бы все, все на свете, всю эту вашу любовь за собрата по разуму, – в его глазах, обращенных на нее, мерцали темные, зловещие огни.
– Вы понимаете? – спросил он с легкой улыбкой. – Неважно, будь ей хоть сто лет, хоть тысяча – мне было бы все равно, если бы только она могла понимать.
Он резко закрыл глаза.
Гудрун же вновь обиделась.
Значит, он не считает ее привлекательной?
Она внезапно рассмеялась.
– В таком случае придется мне обождать лет восемьдесят, чтобы соответствовать вашему вкусу. – Я ведь такая страшная, да?
Он окинул ее быстрым, анализирующим, оценивающим взглядом художника.
– Вы прекрасны, – сказал он, – и я очень этому рад.
Но дело не в этом – не в этом! – воскликнул он с горячностью, которая невероятно ей польстила. – Просто у вас есть разум, вы умеете понимать.
Посмотрите на меня – я маленький, хилый, я ничего не значу в этом мире.
Прекрасно!
В таком случае не просите меня быть сильным и красивым.
Однако это моя сущность, – он странным движением прижал пальцы к губам, – это то самое я ищет себе любовницу, и мое я желает твою сущность, сущность любовницы, которая подошла бы в пару моему особенному разуму.