Ты понимаешь?
– Да, – сказала она. – Я понимаю.
– Что касается всего остального, этих амуров, – он махнул рукой, точно отмахиваясь от чего-то назойливого, – они не имеют никакого значения, они меня совершенно не интересуют.
Разве есть какая-нибудь разница в том, буду ли я сегодня за ужином пить белое вино или же я вовсе не буду ничего пить? Это не важно, не важно.
Так и эта любовь, эти амуры, эта baiser.
Да или нет, soit ou soit pas, сегодня, завтра или никогда – все это одно и то же, это ничего не значит – не больше, чем белое вино.
Он закончил эту тираду, горестно склонив голову в отчаянном отрицании всего мира.
Гудрун пристально смотрела на него, побледнев.
Внезапно она потянулась и взяла его за руку.
– Это верно, – сказала она довольно высоким, звучным голосом, – это верно и в моем случае.
Важно только понимание.
Он украдкой посмотрел на нее испуганным взглядом.
И немного угрюмо кивнул.
Она выпустила его руку: он не ответил на ее пожатие.
Они сидели молча.
– Ты знаешь, – сказал он, обращая на нее потемневшие, всепонимающие глаза – глаза пророка, – твоя судьба и моя судьба сольются в один поток только до того момента, как… – и он с легкой гримаской оборвал себя на полуслове.
– До какого именно момента? – спросила она, еще больше побледнев, и казалось, ее губы превратились в две белых полоски.
Она всегда была очень восприимчивой к подобным дурным предсказаниям, но он только покачал головой.
– Не знаю, – сказал он, – не знаю.
Джеральд вернулся с лыжной прогулки только вечером, оставшись без кофе и пирога, которыми она насладилась в четыре часа.
Снег был превосходным, он в полном одиночестве проделал на своих лыжах большой путь по заснеженным горным гребням; он забирался очень высоко, так высоко, что он видел самую верхнюю точку перевала, которая была в пяти милях отсюда, видел Мариенхютте, полупогребенную под снегом гостиницу на перевале, смотрел в расстилавшуюся под ним глубокую долину, где темнели сосны.
Можно было отправиться этим путем домой – но при мысли о доме ему стало не по себе; можно спуститься на лыжах туда, выйти на древнюю имперскую дорогу, под перевалом.
Но зачем выходить на дорогу?
Мысль о том, чтобы вернуться в мир, была ему крайне неприятна.
Он должен навсегда остаться в этих снегах.
Он был счастлив наедине с собой, забравшись так высоко, быстро летя на лыжах, выбирая отдаленные спуски и проносясь мимо темных скал, пронизанных жилками искрящегося снега.
Но он почувствовал, что какая-то ледяная рука сдавливает его сердце.
Эта необычная терпеливость и наивность, которая держалась в нем на протяжении нескольких дней, постепенно рассеивалась, и ему вновь придется пасть жертвой чудовищных страстей и мучений.
Он неохотно приближался к дому в лощине между пальцев горных вершин, светящемуся и чужому.
Он увидел, как там загорались желтые огни, и повернул назад, всем сердцем желая, чтобы ему не нужно было туда возвращаться, вновь встречаться с этими людьми, слушать гул их голосов и чувствовать присутствие других людей.
Он был одиноким, словно его сердце было окружено пустотой, словно оно находилось в идеальной ледяной оболочке.
Но как только он увидел Гудрун, его сердце сделало сильный скачок.
Она, такая величественная и восхитительная, снисходительно и мило улыбалась немцам.
В его душе внезапно проснулось желание – желание убить ее.
Он подумал, какой же упоительный, чувственный экстаз, должно быть, ощутит он, убивая ее.
Весь вечер его мысли где-то витали, снег и его безумное желание сделали его совершенно иным человеком.
Но эта идея жила в нем постоянно – как же, должно быть, восхитительно душить ее, выдавить из нее последнюю искру жизни, чтобы ее обмякшее тело, обмякшее навеки, безвольно лежало – мягкое мертвое тело, мертвое, как булыжник.
Тогда она будет, наконец, принадлежать ему всецело и навеки; это будет восхитительный, пьянящий конец.
Гудрун и не подозревала о его чувствах, он казался тихим и дружелюбным, как всегда.
И его доброжелательность даже пробудила в ней желание сделать ему больно.
Она вошла в его комнату, когда он уже наполовину разделся.
Она не заметила злорадной, торжествующей усмешки, в которой читалась неподдельная ненависть, когда он посмотрел на нее.
Она стояла у двери, не снимая руки с ручки.
– Я тут подумала, Джеральд, – сказала она с ошеломляющей беззаботностью, – я никогда не вернусь в Англию.
– О, – сказал он, – а куда же ты направишься?
Но она оставила его вопрос без ответа.
Ей хотелось сделать свои логические заключения, и ей хотелось, чтобы все было так, как задумала она.
– Я не вижу смысла возвращаться, – продолжала она. – Между нами все кончено… – она помедлила, думая, что он что-нибудь скажет.
Но он молчал.
Он только говорил про себя: