Но темнота была именно тем, чего он не выносил.
Густой мрак, сгустившийся над ним, сводил его с ума.
Поэтому он поднялся и зажег лампу.
Какое-то время он сидел, тупо уставившись перед собой.
О Гудрун он не думал, он вообще ни о чем не думал.
Затем внезапно пошел вниз за книгой.
Всю свою жизнь он боялся наступления ночи, потому что тяжело засыпал.
Он знал, что для него это слишком, эти бессонные ночи и ужасающий отсчет времени.
Много часов он просидел, как истукан, в кровати, читая.
Он, обладавший острым и твердым умом, читал быстро, но его сердце ничего не воспринимало.
В таком окоченении, в таком полубессознательном состоянии он читал всю ночь, пока не забрезжил рассвет, а затем, утомленный и ощущающий отвращение в душе, прежде всего к самому себе, он проспал два часа.
Проснулся он свежим и полным энергии.
Гудрун почти не говорила с ним, если только за кофе, когда она сказала:
– Завтра я уезжаю.
– Поедем вместе до Иннсбрука, чтобы соблюсти приличия? – спросил он.
– Посмотрим, – ответила она.
Это «посмотрим» она произнесла между двумя глотками кофе.
И то, как она вдыхала воздух, чтобы произнести это слово, наполнило его отвращением.
Он быстро встал, чтобы только избавиться от нее.
Он пошел и отдал распоряжения относительно завтрашнего отъезда.
Затем перекусил и весь день катался на лыжах.
Возможно, сказал он хозяину, он поднимется в Мариенхютте, а возможно, спустится вниз в деревню.
Для Гудрун этот день был многообещающим, как бывают весенние дни.
Она чувствовала, что приближается ее избавление, в ней набирает силы новый фонтан жизненной энергии.
Ей доставляло удовольствие упаковывать вещи, ей доставляло удовольствие складывать книги, примерять различные наряды, смотреться в зеркало.
Она чувствовала, что наступает новая пора в ее жизни и радовалась, как красивая девочка, которая всем нравится, с ее мягкой, роскошной фигурой и счастьем.
Днем она собиралась на прогулку с Лерке.
«Завтра» было еще окутано туманом.
Это наполняло ее блаженством.
Может, она поедет в Англию с Джеральдом, может, в Дрезден с Лерке, может, в Мюнхен, где жила ее подруга.
Завтра может случиться все, что угодно.
А «сегодня» было белым, снежным, искрящимся порогом, за которым возможно все.
Все возможно – это-то и очаровывало ее, окутывало восхитительными, радужными, неопределенными чарами – настоящей иллюзией. Все возможно – поскольку смерть неотвратима, и все было возможно, кроме смерти.
Ей не хотелось, чтобы что-то материализовывалось, принимало определенные очертания.
Внезапно ей захотелось, чтобы завтра некое непредвиденное событие или сила заставили ее изменить свои планы, выбрать совершенно новый путь.
Поэтому, хотя ей и хотелось прогуляться с Лерке в последний раз по снегу, ей не хотелось суетиться или говорить о серьезных вещах.
А Лерке был смешным.
В этой его коричневой бархатной шапочке, в которой его круглая голова походила на каштан с болтающимися возле ушей коричневыми бархатными клапанами и спадающей на выкаченные темные глаза, похожие на глаза гнома, с тонкой прядью темных волос, с его блестящей прозрачной коричневой кожей, прорезающейся морщинками при любом движении мышц этого лица с мелкими чертами.
Он походил на странного маленького мужчину-карлика, на летучую мышь, а его тело, облаченное в зеленый суконный костюм, выглядело хилым и тщедушным, и однако так сильно отличало своего обладателя от остальных.
Он взял для них сани, и они покатились между горами ослепительного снега, который обжигал их начинавшие привыкать лица, смеясь, извергая беспрестанную череду острот, шуток и многоязычных словесных сплетений.
Эти сплетения были для них живыми существами, они были невероятно счастливы, обмениваясь разноцветными клубками юмора и замысловатых фраз.
Во время этой игры их сущности играли яркими красками, им нравилось шалить.
И они хотели, чтобы их отношения оставались на уровне игры: поистине восхитительной игры.
Лерке не относился к катанию на санках слишком уж серьезно.
Он не вкладывал в это душу в отличие от Джеральда.
И Гудрун это нравилось.
Она устала, как же она устала от нарочитого пристрастия Джеральда к физическому движению!
Лерке позволял саням нестись невероятно быстро и весело, подобно летающему листу. На повороте же он сделал так, что и она, и он упали в снег, а затем они, в целости и сохранности, поднялись с впивающейся в тело белой земли, смеясь и резвясь, точно пикси.
Она знала, что он будет отпускать свои ироничные, игривые ремарки, даже если попадет в ад – если у него, конечно, будет настроение.
И это невероятно ей импонировало.