Вот поэтому-то ты так усердствуешь в своих шахтах.
Если ты производишь уголь, на котором в день готовят пять тысяч обедов, то ты становишься в пять тысяч раз важнее, чем если бы ты готовил ужин только для себя одного.
– Думаю, ты прав, – рассмеялся Джеральд.
– Разве ты не видишь, – продолжал Биркин, – что помогать своему соседу готовить пищу – это то же самое, что есть ее самому?
«Я ем, ты ешь, он ест, вы едите, они едят» – а дальше что?
Нужно ли каждому спрягать глагол до конца?
С меня довольно и первого лица единственного числа.
– Приходится начинать с материальных ценностей, – сказал Джеральд.
Однако Биркин проигнорировал его слова.
– Должны же мы ради чего-то жить, мы ведь не скот, которому вполне хватает пощипать травки на лугу, – сказал Джеральд.
– Вот расскажи мне, – продолжал Биркин, – ради чего ты живешь?
На лице Джеральда появилось озадаченное выражение.
– Ради чего я живу? – переспросил он. – Думаю, я живу ради работы, ради того, чтобы что-то создавать, поскольку у меня есть свое предназначение.
Кроме того, я живу, потому что мне дана жизнь.
– А из чего складывается твоя работа?
Ежедневно извлекать из земли как можно больше тонн угля.
Когда мы добудем нужное количество угля, когда у нас будет обитая бархатом мебель, и пианино, когда мы приготовим и употребим рагу из кролика, когда мы согреемся и набьем животы, когда мы наслушаемся, как юная красавица играет на пианино, – что будет тогда?
Что будет после того, как все эти материальные ценности выполнят свою роль прекрасной отправной точки?
Джеральд улыбнулся словам и саркастическому юмору своего собеседника.
Однако в то же время они пробудили в нем серьезные мысли.
– Так далеко мы еще не зашли, – ответил он. – Еще очень много людей ждут своего кролика и огня, на котором будут его жарить.
– То есть, пока ты добываешь уголь, мне придется охотиться на кролика? – подшучивая над Джеральдом, спросил Биркин.
– Совершенно верно, – ответил Джеральд.
Биркин изучал его прищуренным взглядом.
Он заметил, что Джеральд великолепно умеет превращаться как в добродушно-бесчувственного, так и в необычайно злорадного субъекта – и все это таилось под располагающей к себе внешностью владельца компании.
– Джеральд, – сказал он, – иногда я тебя просто ненавижу.
– Я знаю, – ответил Джеральд. – И почему же?
Биркин задумался, и на несколько минут его лицо стало непроницаемым.
– Мне хотелось бы знать, сознаешь ли ты разумом свою ненависть ко мне, – наконец сказал он. – Ты когда-нибудь сознательно ощущал отвращение ко мне – ненавидел ли меня непонятно за что?
В моей жизни бывают странные мгновения, когда я просто смертельно ненавижу тебя.
Джеральд несколько опешил, даже немного смутился.
Он не вполне понимал, что от него хочет услышать его собеседник.
– Разумеется, иногда у меня возникает к тебе ненависть, – сказал он. – Но я не отдаю этому отчет – по крайней мере, я никогда не ощущал ее чересчур остро.
– Тем хуже, – сказал Биркин.
Джеральд заинтересованно посмотрел на него.
Он никак не мог раскусить этого человека.
– Тем хуже, да? – повторил он.
Мужчины на какое-то время замолчали, а поезд все мчался и мчался вперед.
По лицу Биркина было видно, что он напряжен и немного раздражен, на его лбу собрались резкие глубокие и неприязненные складки.
Джеральд смотрел устало, но настороженно, просчитывая дальнейшие ходы и не до конца понимая, к чему клонит его собеседник.
Внезапно Биркин вызывающе взглянул Джеральду прямо в глаза.
– Джеральд, в чем, по-твоему, суть и смысл твоей жизни? – спросил он.
Джеральд вновь оказался в тупике.
Не удавалось ему разгадать, что затеял его друг.
Разыгрывал ли он его или говорил совершенно серьезно?
– Так сразу и не скажу, нужно подумать, – ответил он с едва уловимой иронией.
– Может, основа твоей жизни любовь? – откровенно и с предупредительной глубокомысленностью спросил Биркин.
– Ты обо мне говоришь? – переспросил Джеральд.
– Да.
Последовало по-настоящему озадаченное молчание.