– Да – потому что на нем одежда другого чловека.
На самом деле, он все что угодно, но только не щеголь.
Он попрошайничал у дороги и умирал с голоду, там-то мы его и подобрали.
Я привел его сюда, а один мой приятель снабдил его одеждой.
Он совершенно не то, чем кажется. Единственное его достоинство в том, что он не говорит и не понимает по-английски, поэтому ему можно доверять.
– Он такой грязный, – торопливо и тихо сказал молодой русский.
Индус сейчас же возник в дверях.
– Что тебе нужно? – спросил Халлидей.
Индус осклабился и смущенно забормотал:
– Хотеть говорить с хозяин.
Джеральд заинтересованно наблюдал за ним.
Стоящий в дверях мужчина был привлекателен и хорошо сложен, он держался спокойно и выглядел элегантно и аристократично.
В то же время это был глупо ухмыляющийся дикарь.
Халлидей решил поговорить с ним в коридоре.
– Что?! – услышали гости его голос. – Что?
Что ты говоришь?
Повтори-ка.
Что?
Какие деньги?!
Хочешь еще денег?
Но зачем тебе деньги?
Индус что-то приглушенно говорил, затем Халлидей появился в комнате с такой же глупой улыбкой и сказал:
– Ему нужны деньги на нижнее белье.
Одолжите мне кто-нибудь шиллинг.
Вот спасибо, на шиллинг он купит все необходимое.
Он взял деньги у Джеральда и опять вышел в коридор, откуда раздался его голос:
– Ты не можешь просить еще денег. Ты и так вчера получил три фунта и шесть шиллингов.
Ты не должен просить еще денег.
Живо неси чай.
Джеральд окинул взглядом комнату.
Это была обычная лондонская гостиная, которая, очевидно, сдавалась вместе с мебелью, а поэтому была совершенно уродливой и лишенной индивидуальности.
Но ее украшали резные деревянные статуэтки, привезенные из Западной Африки, изображающие негров. Эти странные и вызывающие волнение деревянные негры походили на человеческие эмбрионы.
Одна статуэтка изображала сидевшую на корточках обнаженную женщину с огромным животом и искаженным от боли лицом.
Молодой русский объяснил, что в такой позе она рожала, судорожно сжимая руками концы свисающего с шеи жгута, тужась и помогая плоду продвигаться.
Странное, пронзительное, едва намеченное художником лицо вновь напомнило Джеральду зародыш, и в то же время оно было прекрасно, так как свидетельствовало о невероятном накале физического чувства, не поддающемся разумному познанию.
– По-моему, это совершенное непотребство, – осуждающе заметил он.
– Не думаю, – ответил ему Максим. – Я никогда не мог понять, что люди вкладывают в понятие «непотребство».
По-моему, это прекрасно.
Джеральд отвернулся.
В комнате была пара современных картин, выполненных в футуристической манере, стояло большое пианино.
Все это вкупе с обычной для лондонских домов мебелью не самого худшего пошиба, завершало обстановку.
Киска сняла шляпку и жакет и присела на диван.
Было очевидно, что в этом доме она чувствует себя совершенно свободно, однако в ней все же была какая-то неловкость, напряженность.
Она еще не поняла, в качестве кого она приехала в этот дом.
На данный момент она была связана с Джеральдом и она не знала, осознавали ли это остальные мужчины.
Она задумалась над тем, как будет выпутываться из сложившейся ситуации.
Но она не отказывалась испытать то, что ей было суждено испытать.
Сейчас, в начале одиннадцатого, ничто не могло ей помешать.
Ее лицо раскраснелось, словно после сражения, она рассеянно переводила взгляд с одного предмета на другой, смиряясь с неизбежным.
Слуга вернулся с чаем и бутылкой кюммеля.