Он был бледен, держался замкнуто и выглядел так, словно в любую минуту растворится в пространстве.
– Если кого интересует, ванная свободна, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, и собирался было уйти, когда Джеральд окликнул его:
– Руперт, подожди!
– Что?
Одинокая белая фигура появилась вновь, заполнив собой пустоту дверного проема.
– Что ты думаешь о той статуэтке?
Мне интересно твое мнение, – спросил Джеральд.
Бледный, удивительно похожий на призрак Биркин приблизился к резной фигурке, изображающей рожающую негритянку.
Ее обнаженное, выпяченное вперед тело застыло в странном оцепенении, руками она вцепилась в концы жгута, завязанного чуть ниже груди.
– Это искусство, – сказал Биркин.
– Она прекрасна, она просто прекрасна, – сказал русский.
Все столпились вокруг и пристально рассматривали ее.
Джеральд окинул группу мужчин взглядом: золотого, похожего на водное растение русского, высокого, плотного и трогательно-красивого Халлидея; мертвенно-бледного Биркина, который никак не мог решить, какие чувства вызывает в нем эта резная женская фигурка.
Ощутив непонятное возбуждение, Джеральд взглянул в лицо деревянной женщины.
И его сердце сжалось.
Он живо представил себе посеревшее, наклоненное вперед лицо негритянки с характерными для ее расы чертами, – лицо напряженное, во власти сильнейшего стресса не замечавшее окружающего мира.
Это было ужасное лицо, пустое лицо с обострившимися чертами, с которого сила внутренней боли стерла все эмоции.
В этом лице ему привиделась Киска.
Словно в бреду, он понял – это она.
– Почему же вы называете это искусством? – не испытывая ничего, кроме крайнего отвращения, спросил Джеральд.
– В ней вечная истина, – ответил Биркин. – Она является олицетворением этого состояния, нравится ли тебе это или нет.
– Но это нельзя назвать высоким искусством, – заявил Джеральд.
– Высоким!
За этой резьбой стоят сотни и сотни веков развития по прямой; это в какой-то мере высшее проявление культуры.
– Какой культуры? – спросил Джеральд, пребывающий во власти совершенно иных чувств.
Эта африканская штуковина не вызывала у него ничего, кроме крайней гадливости.
– Настоящей чувственной культуры, культуры физического познания, физического познания в самом крайнем его проявлении, в котором участвует не разум, а только чувства.
В ней столько чувства, что она восхитительна, она совершенна.
Но это несколько не соответствовало взглядам Джеральда.
Ему хотелось сохранить хоть какие-нибудь иллюзии, хоть какие-то убеждения, например, что люди должны ходить одетыми.
– Руперт, тебе нравится то, что не должно нравится, – сказал он, – причем вопреки тебе самому.
– Да, я знаю, но это еще ни о чем не говорит, – направившись к двери, ответил Биркин.
Когда Джеральд шел из ванной в свою комнату, одежда была у него в руках.
Дома он настолько тщательно придерживался условностей, что когда он уезжал и наслаждался свободой, как в данный момент, ничто не доставляло ему столько удовольствия, как полнейшее пренебрежение существующими правилами.
Так он и шел, накинув на руку свое голубое одеяние, чувствуя, что бросает вызов всему миру.
Киска недвижно лежала на кровати, а ее круглые, темные глаза походили на грустные черные колодцы.
Похоже, она страдала.
Ее непонятная боль пробуждала в нем жгучее первобытное пламя, едкую жалость, страстное желание вновь заставить ее страдать.
– Ты уже проснулась? – спросил он.
– Который час? – тихо спросила она.
Он приблизился к ней, но она отшатнулась от него, беспомощно вжавшись в подушки и нырнув в них, как в воду.
Ее глаза смотрели наивно, как у рабыни, которой овладел хозяин, и чей удел – вновь и вновь быть ему игрушкой, и острое желание пронзило его тело.
В конце концов, его воля была законом, и ей придется беспрекословно ему повиноваться.
Его тело неуловимо подрагивало.
И в этот момент он понял, что должен избавиться от нее, что между ними должен произойти полный разрыв.
Завтрак прошел тихо и совершенно обычно, все четверо мужчин смотрелись свежо и опрятно.
Джеральд и русский выглядели, да и вели себя очень раскованно и comme il faut, Биркин выглядел болезненно и изможденно: было видно, что в отличие от Джеральда и Максима он не смог одеться со всей аккуратностью.
На Халлидее были твидовые брюки, зеленая фланелевая рубашка и какая-то тряпочка вместо галстука, что как раз соответствовало его натуре.
Индус принес на подносе целую гору мягкого поджаренного хлеба, и похоже, в его облике с прошлого вечера ничто не изменилось – он был все тот же до кончиков ногтей.
Когда завтрак был почти закончен, появилась Киска, на которой был пурпурный халат с блестящим кушаком.