Внезапно послышался скрип тормозов и звук закрывающейся дверцы автомобиля.
– А вот и Солси приехал! – неторопливо пропела Гермиона своим удивительно протяжным голосом.
Отложив работу, она медленно поднялась, неторопливо прошла по газону и исчезла за кустами.
– Кто приехал? – переспросила Гудрун.
– Мистер Роддис, брат мисс Роддис – по крайней мере, мне кажется, это он, – пояснил сэр Джошуа.
– Да, это Солси, ее брат, – сказала маленькая графиня, отрываясь на мгновение от книги и совершенно обыденным голосом произнося эту фразу, выговаривая при этом английские звуки на итальянский манер – гортанно и глубоко.
Все замерли в ожидании.
Наконец из-за кустов показалась высокая фигура Александра Роддиса, который романтично вышагивал большими шагами – прямо вылитый герой Мередита, которого тот списал с Дизраэли.
Он сердечно поздоровался и сразу же принял на себя обязанности хозяина дома, выказывая непринужденную гостеприимность, с которой он всегда относился к друзьям Гермионы.
Он только что вернулся из Лондона с заседания палаты.
На лужайке сразу же повеяло духом Палаты общин: министр внутренних дел сказал то-то и то-то, а он, Роддис, напротив, считает то-то и то-то, поэтому премьер-министру он сказал то-то и то-то.
Вскоре из-за кустов появилась Гермиона, но не одна, а в сопровождении Джеральда Крича.
Он приехал вместе с Александром.
Джеральда представили гостям, Гермиона несколько мгновений подержала его у всех на виду, а затем увлекла его в сторону.
Было очевидно, что сейчас именно он был ее почетным гостем.
В кабинете министров произошел раскол; под давлением резкой критики министр образования ушел в отставку.
Это положило начало беседе о проблемах образования.
– Конечно, – сказала Гермиона, устремляя лицо ввысь, словно рапсод, – ничто иное не может оправдать существование образования, кроме как радость и удовольствие, которое испытывает человек, обладая знаниями.
В нее голове вихрем проносились какие-то никому не ведомые мысли, она на мгновение задумалась, но вскоре продолжила:
– Профессиональное образование вообще не стоит называть словом «образование» – здесь понятие «образование» утрачивает свой смысл.
Джеральд, учуяв запах спора, радостно собрался с силами и приготовился к выпаду.
– Не всегда, – сказал он. – Разве образование это не та же гимнастика для ума, разве то, что, по-вашему, разрушает само понятие образования, не является детищем ума развитого, ума, полного идей, живого?
– Как здоровое, готовое ко всему тело является детищем спорта! – воскликнула мисс Бредли, всем сердцем поддерживая его мысль.
Гудрун молча посмотрела на нее полным отвращения взглядом.
– Ну, – протянула Гермиона, – не знаю.
Я, например, получаю огромное удовольствие, когда узнаю что-то новое, это так чудесно; ничто не значит для меня больше, чем познание конкретных фактов – я могу смело сказать, что это именно так.
– Познание чего именно, Гермиона? – спросил Александр.
Гермиона подняла лицо и пробормотала:
– М-м-м, не знаю. Но одним из таких моментов были звезды – я тогда многое узнала о звездах, многое поняла про них.
Я тогда чувствовала себя так возвышенно, так раскрепощенно…
Биркин, побелев от гнева, посмотрел на нее.
– Да зачем тебе эта раскрепощенность? – саркастически спросил он. – Ты же не хочешь быть раскрепощенной.
Гермиона обиженно отшатнулась.
– Послушайте, но подобное ощущение безграничной свободы знакомо каждому, – вмешался Джеральд. – Так чувствуешь себя, когда забираешься на вершину горы и видишь оттуда Тихий океан.
– «Когда, преодолев Дарьенский склон, необозримый встретил он простор», – пробормотала итальянка, на мгновение поднимая глаза от книги.
– И даже не обязательно Дарьенский, – заметил Джеральд, а Урсула рассмеялась.
Гермиона подождала, пока улягутся страсти, и совершенно равнодушным тоном продолжала:
– Да, знание – это величайший дар жизни.
Если ты обладаешь знанием, значит, ты счастлив, ты свободен.
– Разумеется, знание – это свобода, – поддакнул Маттесон.
– Спрессованная в таблетки, – вставил Биркин, окидывая взглядом сухопарого, застывшего в одной позе баронета.
Гудрун тут же представила знаменитого социолога в виде плоского пузырька с таблетками из спрессованной свободы внутри.
Это ее развеселило.
Теперь сэр Джошуа был навеки запечатлен в ее памяти, так как у него было там свое место и свой ярлык.
– Что ты такое говоришь, Руперт? – холодно осадила его Гермиона.
– Если говорить прямо, – ответил тот, – познать можно только что-то завершенное, то, что осталось в прошлом.
Это как если бы мы, консервируя крыжовник, закупорили вместе с ним в банке свободу, которой наслаждались прошлым летом.
– Неужели можно познавать только прошедшее? – язвительно спросил баронет. – Можем ли мы сказать, что, зная законы гравитации, мы прикасаемся к прошлому?
– Без сомнения, – ответил Биркин.
– Я сейчас прочитала изумительную вещь, – внезапно вклинилась в разговор маленькая итальянка. – Тут говорится, что мужчина подошел к двери и торопливо бросил глаза на улицу.