А он все смотрел на нее, и ни один мускул не дрогнул на его лице.
Она мертвенно побледнела – казалось, кто-то выпил из ее жил всю кровь, и теперь она походила на привидение или на человека, которого мучают разъедающие душу призраки смерти.
Она распрощалась с жизнью, словно мертвец, у которого разорвались все связи с божественной силой и внешним миром.
Он же был все так же неумолим, все так же желал отомстить ей.
Когда Гермиона спустилась к ужину, в ней появилось что-то необычное, потусторонее; ее глаза смотрели тяжело, они были чернее тучи и в них читалась какая-то непонятная сила.
Она надела платье из жесткой парчи светло-болотного цвета, которое плотно облегало ее тело и делало ее выше, страшнее, бледнее.
Яркий свет, заливавший гостиную, обнажал деспотизм и мрачность ее натуры, но сейчас, в полумраке столовой, она чопорно сидела во главе стола, на котором догорали свечи, и казалась сильной, могущественной.
Она слушала собеседников, принимала участие в разговоре, но мыслями была где-то далеко.
Веселая компания выглядела экстравагантно – все, за исключением Биркина и Джошуа Маттесона, облачились в вечерние наряды.
На маленькой итальянской графине было платье из дорогого бархата с широкими оранжевыми, золотыми и черными полосками. На Гудрун – изумрудно-зеленое платье, отделанное причудливым кружевом, на Урсуле – желтое, украшенное вуалью цвета потускневшего серебра, мисс Бредли была в серо-алом платье с отделкой из блестящей ткани. У фрейлейн Мерц было голубое платье.
При виде этих глубоких цветов, освещенных множеством свеч, Гермиону внезапно пронзило острое удовольствие.
Она видела, что беседа продолжается и не скоро закончится, и что голос Джошуа заглушал все остальные; что никогда не закончится перезвон женского смеха и обмен фразами; что ее окружают яркие цвета, белый стол, а сверху и снизу ложатся тени; и ей казалось, что она впадает в желанный экстаз, содрогаясь от наслаждения и одновременно страдая, что она как будто вернулась с того света.
Она почти не участвовала в разговоре, но, однако, не упустила ни одного слова, ни одного звука.
Компания просто и без всяких церемоний перешла в гостиную, словно это была одна семья.
Фрейлейн передавала чашки с кофе, все курили сигареты или длинные трубки из белого фарфора, которых оказалось очень много.
– Закурите? Сигарету или трубку? – кокетливо спрашивала фрейлейн.
Гости сидели кружком: сэр Джошуа с лицом человека из восемнадцатого века; Джеральд, веселый, статный молодой англичанин; Александр, высокий и привлекательный политик, раскованный и яркий; Гермиона, загадочная, как Кассандра, только повыше ростом; и остальные женщины в ярких нарядах. Все прилежно курили длинные белые трубки, сидя полукругом в уютной, полной теней гостиной перед отделанным мрамором камином, в котором потрескивали поленья.
Разговор то и дело переходил на политику и общественные проблемы, он был интересным и необычайно свободным.
Мощный заряд энергии наполнял эту комнату, мощный и разрушительный.
Казалось, все идеи низвергались в плавильный котел, а они, как подумалось Урсуле, были ведьмами, которые заставляли варево кипеть.
Атмосфера была пронизана воодушевлением и удовольствием, однако новичкам было трудно выдержать такую силу мысли и мощную, захватывающую, разрушительную игру умов, которой Джошуа, Гермиона и Биркин забавлялись, а остальные должны были подчиняться.
Но тоска, странное гнетущее чувство охватило Гермиону.
Неприметно, но не без использования своей вездесущей воли, она подвела разговор к своему завершению.
– Солси, сыграй нам что-нибудь, пожалуйста, – попросила Гермиона, окончательно ставя точку. – Может, кто-нибудь потанцует?
Гудрун, вы же не откажетесь танцевать?
Мне бы очень этого хотелось.
Anche tu, Palestra, ballerai? – si, per piacere.
И вы тоже, Урсула.
Гермиона поднялась с места и медленно потянула расшитый золотом шнур, который висел над каминной полкой, на мгновение прильнула к нему, а затем внезапно выпустила из рук.
Она выглядела, как погрузившаяся в свои мысли, впавшая в глубокое забытье жрица.
Была призвана служанка, которая вскоре вернулась с охапкой шелковых одеяний, шалей и шарфов, по большей части привезенных с Востока, которые за много лет скопились у Гермионы, большой любительницы красиво и экстравагантно одеваться.
– Это будет танец трех женщин, – решила она.
– И что же они будут исполнять? – спросил Александр, резко поднимаясь с места.
– Vergini Delle Rocchette, – тут же отозвалась графиня.
– Но они же такие скучные, – запротестовала Урсула.
– Три ведьмы из «Макбета», – предложила фрейлейн интересную мысль.
В конце концов было решено представить сцену с Наоми, Руфью и Орпой.
Урсуле досталась роль Наоми, Гудрун – Руфи, а графине – Орпы.
Было решено представить небольшой танцевальный номер в стиле балетных номеров Павловой и Нижинского.
Первой была готова графиня. Александр сел за рояль, мебель отодвинули в сторону.
Орпа, в прекрасных восточных одеждах, в медленном танце рассказывала о смерти мужа.
Затем появилась Руфь, и они вместе рыдали и плакали, а затем вошла Наоми, неся им утешение.
Во время представления не было не произнесено ни слова, женщины выражали свои эмоции жестами и движениями.
Маленькое представление длилось около четверти часа.
Урсула была прекрасна в облике Наоми.
Все мужчины в ее семье погибли, ей оставалось только одиноко стоять, бурно переживать случившееся и ни о чем не просить.
Руфь, предпочитавшая мужчинам женщин, любила ее.
Орпа, живая, чувственная, утонченная вдова, должна будет вернуться к прежней жизни и повторить все сначала.
Изображаемые в пантомиме чувства были неподдельными и пугающими.
Было странно видеть, как Гудрун с сильной, отчаянной страстью льнула к Урсуле, улыбаясь ей легкой коварной улыбкой; как Урсула молча принимала эту страсть, поскольку больше не могла позаботиться ни о себе, ни о других, но в ней еще бушевали опасные и неукротимые чувства, заглушающие ее боль.