– Понятно, – сказал он. – Джулиус в некотором смысле безумец.
С одной стороны, он ужасно религиозен, а с другой, его завораживают всякие непристойности.
В один момент он целомудренный прислужник, омывающий ноги Иисуса, а в другой уже рисует на него неприличные карикатуры; действие, противодействие – а между ними нет ничего.
Он и правда ненормальный.
С одной стороны, ему нужна девственная лилия, девушка с личиком младенца, а с другой стороны, он во что бы то ни стало должен обладать Киской, осквернять себя ее телом.
– Вот чего я не пойму, – сказал Джеральд. – Любит он ее, эту Киску, или нет?
– И любит, и не любит.
Она шлюха, в его глазах она самая настоящая развратная шлюха.
И его страстно тянет с головой окунуться в грязь, которую она олицетворяет.
А затем он выныривает с именем девственной лилии, девушки с личиком младенца на устах и наслаждается самим собой.
Старая история – действие и противодействие, а между ними ничего.
– Я не думаю, – после паузы ответил Джеральд, – что Киску это очень уж оскорбляет.
Я с удивлением обнаружил, что она и правда невероятно развратная.
– Но мне показалось, что она тебе понравилась! – воскликнул Биркин. – Я всегда испытывал к ней теплые чувства.
Но лично у меня с ней никогда ничего не было, честное слово.
– Пару дней она мне и правда нравилась, – сказал Джеральд. – Но уже через неделю меня бы от нее выворачивало.
Кожа этих женщин пахнет так, что в конце концов ты чувствуешь крайнее омерзение, даже если раньше тебе и нравилось.
– Я знаю, – ответил Биркин.
Затем, с некоторым раздражением добавил: – Отправляйся в постель, Джеральд.
Бог знает, сколько сейчас времени.
Джеральд взглянул на часы и вскоре поднялся с постели и направился в свою комнату.
Через несколько минут он возвратился, уже в ночной рубашке.
– Еще кое-что, – сказал он, вновь усаживаясь на кровать. – Мы бурно расстались, и у меня не было времени заплатить ей.
– Ты про деньги? – спросил Биркин. – Она вытянет все, что ей нужно, из Халлидея или из одного из своих дружков.
– Но тогда, – сказал Джеральд, – мне бы хотелось отдать то, что я ей должен, и закрыть этот счет.
– Ей до этого нет никакого дела.
– Да, скорее всего.
Но я чувствую, что надо мной висит долг, а хочется, чтобы его не было.
– Правда? – спросил Биркин.
Он смотрел на белые ноги Джеральда, сидящего на краю кровати в своей рубашке.
Это были белокожие, полные, мускулистые ноги, красивые, с четкими очертаниями.
И в то же время они пробуждали в Руперте жалость и нежность, которые возникают при виде ножек ребенка.
– Я бы все же выплатил долг, – сказал Джеральд, рассеянно повторяя свои слова.
– Это не имеет совершенно никакого значения, – сказал Биркин.
– Ты всегда говоришь, что это не имеет значения, – несколько озадаченно сказал Джеральд, с нежностью смотря на лежащего собеседника.
– Не имеет, – повторил Биркин.
– Но она вела себя вполне прилично, правда…
– Отдай кесарю кесарево, – сказал, отворачиваясь, Биркин.
Ему показалось, что Джеральд говорит только ради того, чтобы говорить. – Иди отсюда, я устал – уже слишком поздно, – сказал он.
– Хотелось бы, чтобы ты сказал мне что-нибудь, что имеет значение, – сказал Джеральд, не отводя взгляда от лица другого мужчины и чего-то ожидая.
Но Биркин отвернулся в сторону.
– Ну хорошо, засыпай, – сказал Джеральд, любовно положив руку на плечо Биркина, и ушел.
Утром, когда Джеральд проснулся и услышал шаги Биркина, он крикнул ему:
– Я все равно считаю, что я должен был заплатить Киске десять фунтов.
– Бог ты мой, – ответил Биркин, – не будь таким педантичным.
Закрой счет в своей душе, если пожелаешь.
По-моему, именно там ты не можешь его закрыть.
– Как же ты это понял?
– Я тебя неплохо знаю.
Джеральд задумался на несколько секунд.